Георг Лукач

Ответственность пишущих (заметки о книге Дюлы Ийеша "Венгры")


Антифашизм - наш стиль. Москва. «Прогресс». 1971 г. С.224-241

Новая книга Дюлы Ийеша «Венгры»[1] интересна и содержа­тельна. Если бы я задумал писать о ней критическую статью, то пришлось бы начать издалека, с тем чтобы в достаточной степени обсудить и проанализировать проблемы, поставленные в ней весьма широко и тем не менее сходящиеся в одной опре­деленной точке. Ийеш в ней — внешне свободно, в форме днев­никовых записей — обращается, собственно говоря, ко всем важнейшим вопросам венгерского прошлого и настоящего. Со­ответственно критика должна была бы определить согласие или несогласие по каждому отдельному вопросу, поднимаемому автором, а затем из суммы рассуждений представить перед взором читателя в подлинно уравновешенном виде силу и сла­бость мысли Ийеша.

Данные заметки не претендуют на такую роль. Книга Ийеша не только содержательна, но и в лучшем смысле этого слова актуальна. Каждый вопрос в ней — и это большая заслуга Ийеша! — будь то проблема «однодетной семьи», проблема Лудаша Мати[2] или вопрос о французском влиянии на венгерскую культуру — упирается в одну и ту же актуальную проблему.

Венгерская нация «вовне» и «внутри» переживает сейчас по­воротные моменты своей истории. Венгрия вновь стоит на пере­путье, и от того, каким путем она пойдет дальше, в какую сто­рону и когда (не упустит ли время?) повернет, во многом за­висит судьба венгерского народа на долгие годы.

Что в трудный час скажет писатель своему народу? Этот вопрос — центральный в настоящей статье. Если покажется, что я произвольно обращаюсь с отдельными высказываниями и ходом мыслей Ийеша, прошу читателя не забывать, что и сам автор книги формально построил ее в виде разрозненных запи­сей и задача моей статьи, по сути дела, ограничивается рас­суждениями исключительно по поводу главной идеи книги Ийеша.

1
Сила венгерской литературы в том, что все ее по-настоящему значительные представители занимались подобными вопросами. От Зрини[3] через Петёфи и до Ади — это главная тема венгерской литературы. Не случайно поэтический талант и ясность взгляда в решающих вопросах актуального исторического поло­жения и составляют в сумме главный эпохальный критерий наших национальных гениев.

Ади с полным правом поэтому ставит в центр оценки Петёфи его политическое чутье, революционность его реальной политики. «Половинчатость 1848 года, — писал Ади, — горько отомстила за себя венгерской нации, существующей в прокля­тых географических и прочих условиях. Если бы тогда мы свершили все то, что сделали лишь на одну треть и от чего в последующие годы пятились все более и более назад, мы се­годня были бы уже далеко... Молодой человек, полупризнанный Шандор Петёфи, народный поэт-весельчак видел лучше и яснее, чем десять миллионов»[4].
Этими словами Ади метко охарактеризовал не только Пе­тёфи, но и самого себя.

Со времен Ади многое изменилось, изменилась и литература. Ведущий отряд современных венгерских писателей несравненно лучше видит взаимосвязь литературы и общественной жизни, неизбежность крушения «башни из слоновой кости», чем это видел предвоенный «авангард». Можно сказать, что сегодня один Лайош Кашшак отстаивает «башню из слоновой кости». Но это и для него не ново и характерно только для него, а не для венгерского литературного процесса в целом...
Повторяю: более или менее сознательное признание взаимо­связи литературы и общественной жизни стало всеобщим при­знаком зрелости настоящей литературы. В молодые годы Михай Бабич вряд ли написал бы такое произведение, как недавно напечатанная в «Нюгате» «Книга Ионы»[5]. И хотя Бабич со своим комплексом все же приходит к тому, что изобличающие уста его пророка немеют перед квиетистским признанием необходимости, все же новое в нем — прочувствованная необходимость, которая делает Иону против его воли пророком; новым является мо­ральное ощущение необходимости для поэзии не замыкать уста, «ибо среди преступников преступник тот, кто нем».

Эта новая и более высокая ступень взаимосвязи обществен­ной жизни и литературы —результат всего венгерского раз­вития. Но эта черта проявляется странным образом скорее вширь, чем вглубь, по крайней мере до сих пор. Духовная вы­сота, моральная смелость как в последовательности мыслей, так и в выражении их, та верная и далекая перспектива, которая освещает и делает осязаемой связь сиюминутных практических задач с этапными проблемами демократии в поэтиче­ском и философском наследии Петёфи и Ади, еще отсутствует у венгерских писателей, сколько бы они — и по праву — ни говорили о Петефи и Ади.

Квиетизм стихов Бабича, часто переходящий в мистицизм, не изолированное явление. Можно встретиться с ним на обоих флангах прогрессивной литературы. И это вполне естественно. Демократическое движение, в котором все прогрессивные писа­тели справедливо видят выход из современной трагедии Вен­грии, слабо развито с давних пор на венгерской земле, и даже угроза величайших опасностей не вызывала его сильных подъемов. События в мире последних лет, казалось бы, также питали тенденции неверия в победоносную силу демократии. Так, ста­новятся понятными настроения отчаяния, сомнения, фатализма.

Но из этого вовсе не следует оправдание таких настроений. Именно в этом пункте обнажается главная проблема: ответ­ственность писателей, всей интеллигенции за судьбу народа. Если бы задачей писателя было в звучных рифмах или в урав­новешенной прозе, применяя все свои знания и талант, думать и выражать то же самое, что чувствует и думает под воздей­ствием тех или иных событий средний человек, если бы призва­нием писателя было лишь на высоком стилистическом и интел­лектуальном уровне выразить всеобщие и непосредственные реакции на происходящее, тогда были бы правы те, кто низко оценивает общественную функцию литературы.

Ийеш и другие подчеркивают независимость писателей от партий и их тактики. Правы ли они? К какой партии, скажем, принадлежал Ади? Но независимость Ади была иной, не той, что у нынешних писателей. Ади (как до него и Петёфи) потому стоял над партиями своего времени, что был сознательным и последовательным демократом в самом серьезном, реальном и радикальном смысле этого слова. Если бы у революции 1848 года или если бы в Венгрии перед первой мировой войной была бы подлинная якобинская партия, Петёфи и Ади не оста­лись бы вне ее рядов. Большая же часть современных писателей нередко идеализирует, эстетизирует, оснащает пафосом неизбежной необходимости то безнадежное отрицание, тот горький компромисс, которым пронизана атмосфера сегодняш­ней жизни венгерского народа, венгерского общества. Последняя книга стихов Бабича символична для современной венгерской литературы.

К чести Дюлы Ийеша, он видит эту проблему. Разумеется, не всегда там и не всегда тогда, когда прямо говорит о ней. И еще менее — в своих программных статьях («Верность писа­теля», «Нюгат», февраль 1939 г.). Было бы иллюзией полагать, что сама литература, сам процесс творчества обеспечивает пра­вильный отбор, философскую и общественную истинность, что литература как бы автоматически отталкивает от себя ложь в содержании. «Бесчестных писателей лет, ибо литература обычно избавляется, изгоняет из себя лжецов еще до соверше­ния ими предательства», — пишет Ийеш.

Легкой и удобной была бы жизнь писателя и критика, поли­тика и книголюба, если бы эта связь была столь простой. Ийеш прав в том смысле, что предательская, предающая интересы на­рода литература (в конечном счете!) не может быть литературой высокого уровня. Но в действительности это «в конечном счете» как в жизни, так и в искусстве предполагает столько переход­ных моментов, пробивается и просачивается через столько бре­шей и зигзагов, что действенного критерия таким способом не найти. У Ийеша часто возникает иллюзия, будто сам процесс творчества — «Муза» — предупреждает и останавливает писателя перед опасным и неверным ходом мыслей; будто бы подлинное словотворчество само по себе играет роль сократов­ского «daimonion»[6], противостоящего оформляющемуся (обще­ственному, политическому) содержанию произведения. Если бы это было так, у нас не было бы споров с Ийешем. Но все дело в том, что «Муза» в яркой и красиво звучащей прозе продикто­вала ему самые сомнительные, вызывающе противоречивые пассажи его книги.

И тем не менее Ийеш нередко лучше и вернее видит суще­ство проблемы, чем значительная часть его венгерских совре­менников. Один лишь пример. «Сеп со» опубликовал недавно статью о Петёфи и «мартовской» молодежи. Смысл этой тол­ково и со знанием дела написанной статьи сводится к тому, что действительность того времени не отвечала стремлениям Петёфи; разочарованность Йокаи, иными словами — в конечном счете политика дебреценской «Партии мира» («Партии Гергея») являлась якобы реальной политикой, отвечающей обще­ственным и политическим условиям 1848—1849 годов. Этот ко­нечный вывод не выражен в указанной статье с такой прямотой и открытостью, но он логически следует из всего хода мыслей автора.

В книге Ийеша мы встречаем прекрасное, глубокое и верное противопоставление Ференца Ракоци[7] и Гергея[8]. Ракоци, «проигравший бой, но не дело», стоит здесь против Гергея, «в котором победила логика, но потерпела поражение идея». И когда Ийеш схватывает это противоречие, он не только дает глубокий и правдивый ответ на решаемый исторический вопрос, но вместе с тем отвечает и на то, как должен относиться писа­тель к большим проблемам национальной истории, включая и понятие истории и настоящее своего народа. Ийеш пишет: «Каким бы ни было вечное превосходство в силе у противника, все равно благороднее быть отчаянным смельчаком, чем трусом и соглашателем. Не к безрассудности хочу я этим призвать свой народ, а к такого рода поведению, которое сам народ неиз­менно усматривал в действиях Ракоци и Кошута,,.»

Не стоит спорить с Ийешем о слове «вечное», ибо суть са­мого дела схвачена и передана здесь с убедительной силой. Более того, хочется задать вопрос: если однажды Ийешу так хорошо удалось выразить суть проблемы, почему это не удается ему всегда? Как он мог в таком случае написать, сравнивая Петёфи и Араня: «Он чувствовал (Арань. — Д. Л.), что Свобода божественна лишь в устах Петёфи, что Родина лишь в сердце Петёфи была святой, а в действительности была полигоном для враждующих генералов? Что даже парод только в сверкающем взгляде Петёфи был столь свеж, готов на жертвы и ангельски чист?» В этих словах уже звучит дефетишистское восприятие истории, свойственное автору вышеназванной статьи в «Сеп со», согласно логике которой следует прийти к заключению о пра­воте Гергея и наивном иллюзионизме Ракоци и Петёфи. Что же стоит такой контроль «Музы», если она в нужный момент не остановила пера Дюлы Ийеша?

2
Ийеш обнаруживает свою искренность, писательский талант и силу тем, что сам чувствует свою слабость и страдает от нее. В его книге мы находим следующее любопытное признание: «Я ухожу от ответа, как все мои современники. Чего не хва­тает мне, таланта или смелости? Меня успокаивает по крайней мере то, что я чувствую угрызения совести...»

Откуда это отчаяние, эти муки совести? Ийеш слишком умен, чтобы не замечать, что он не плывет по течению или против него, руководя своими желаниями, а дрейфует в этом верхнем, непосредственно ощутимом течении венгерской общественной жизни, несомненно реакционном. В Ийеше, к сожалению, часто недостаточно сильна способность сопротивляться потоку реак­ционной идеологии. Иногда он делает ей уступки, иногда поддается красиво звучащим, похваляющимся лживой глубиной реакционным влияниям и с полнейшей наивностью подчиняется им, пока «однажды» почти с ужасом не обнаруживает, в какой омут завлек его поток. Увы, иногда он не способен даже на запоздалое прозрение.

Во главе угла сегодняшней реакционной идеологии стоит расовая теория. Разумеется, не всегда и не везде в такой тре­скуче-пустой и обнаженно демагогической ярмарочной форме, как в гитлеровской пропаганде. Но русло и более тонких, «на­укообразных» современных расовых теорий ведет туда же, куда и грубая демагогия: дальше от народа, от его великих, вечных и общих интересов, затушевать их таким толкованием «расо­вого единства», чтобы оно служило завоевательским, угнетатель­ским и эксплуататорским целям реакционного капиталисти­чески-юнкерского меньшинства. Ийеш вводит в свою книгу важный исторический тезис о близости венгерской и француз­ской культур: «Я желаю успеха научным работам о родстве темпераментов рас и народов, хотя в этих поисках пора бы ставить и более таинственные и волнующие проблемы. Пора бы раскрыть не только то, почему два таких расово близких народа, как немецкий и французский, не выносят даже запаха друг друга, но и тот еще более таинственный факт, почему другие народы, не имеющие между собой ничего общего, болезненно-тянутся один к другому».

В этом тезисе каждое утверждение ложно. Причем речь идет не о заурядном, без последствий заблуждении - с ним в данной связи мы не стали бы вступать в спор,— а об исто­рических фальсификациях, которые Ийеш допускает, поддав­шись мутной реакционной демагогии, и распространение кото­рых независимо от субъективных желаний Ийеша льет воду на мельницу реакции.

Немцы и французы «не терпят даже запаха друг друга»! Неужто? Неужели не знает глубокообразованный Ийеш историю немецкой и французской литературы? Неужели не знает, что, начиная с Лессинга кончая Генрихом Манном, крупнейшие представители немецкой прогрессивной культуры немыслимы без французской философии и литературы? Неужели не знает он и того, как много, начиная с молодого Наполеона, державшего в своем походном ранце «Вертера» Гёте, через прогрессивных писателей группы «Globe», с сердечным трепетом посылавших свои произведения величайшему из живущих авторитету — Гёте, через французскую популяризацию Гофмана, Гейне, чье влияние во французской литературе можно проследить вплоть до романов Барбюса, где нашли отражение слова и дела Карла Либкнехта, — значила прогрессивная немецкая культура для Франции?

А с другой стороны, разве не видит Ийеш, что сегодня самые реакционные круги французских капиталистов, тс самые, кто еще недавно — во времена Веймарской республики — финанси­ровал самую бешеную антинемецкую пропаганду, сегодня не ощущают никакой «расовой» неприязни к тем, кто, поддер­живая демагогические требования «немецкого расизма», пре­дает к продает самые жизненные национальные интересы фран­цузского парода единственно ради того, чтобы с их помощью подавить французскую демократию, обеспечить беспрепятствен­ное ограбление французских трудовых масс во имя благоден­ствия «200 семейств»?
Здесь, к сожалению, речь идет не о случайном заблужде­нии, В книге Ийеша мы встречаем действительно тонкие на­блюдения о соприкосновении венгерской и французской куль­тур, но эти взаимосвязи поставлены им с ног на голову в угоду расовой теории.

«Великое европейское движение народности в XVIII—XIX ве­ках перенес в Венгрию именно немец Гердер. Поэт и теоретик венгерской народной школы Петёфи играючи преобразовал это движение на венгерский лад, хотя сам был фанатическим гер­манофобом, восхищался французами и в мальчишеской пред­взятости ставил Беранже[9] выше Гёте; Петёфи делал это по глубокому убеждению в том, что первый был демократом, а последний — королевским министром. На самом же деле это объяснялось тем обстоятельством, что темперамент Беранже был более близок темпераменту Петёфи».

Насколько ошибался Петёфи в оценке Гёте, каковы лите­ратурные источники этого заблуждения (вероятно, немецкие — Бёрне)[10], не стоит здесь говорить. Нам важно лишь подчеркнуть, что литературные вкусы Петёфи, зиждившиеся на его демокра­тизме, Ийеш помещает в прокрустово ложе «извечного» (расо­вого?) немецко-венгерского антагонизма, хотя перед тем и ссылается на Гердера, что само по себе опровергает эту пустую и мертвую схему. Несравненно более зрело как в историко-лите­ратурном, так и в политическом плане высказался в свое время по тому же поводу Эндре Ади: «. .. и мне приятно, что он (Петёфи. —ред.) больше любил Гейне, чем Гёте». Ади понимал, что в данном случае дело в демократизме, а не в расовых про­тиворечиях.

Я не говорю уже о прочих противоречиях в подобного рода рассуждениях Ийеша. Например, о том, что Ийеш вынужден признать большое влияние английской культуры на прогрессив­ных венгров. А как же тогда «расовая теория»? Правда, в английском языке много романских элементов. Но те нор­манны, от языка которых остались галлицизмы у современных англичан, принадлежали в такой же мере к германской «расе»» как и ассимилировавшиеся с ними впоследствии англосаксы. Английские связи прогрессивной венгерской культуры указы­вают на прогрессивную роль и значение более развитой демократии в той же мере, что и факт восхищения Петёфи и Ади традициями Французской революции. Более того, для проясне­ния внутренних тенденций борьбы за венгерский прогресс было бы больше пользы, если бы вместо близорукого погруже­ния в лженаучные глубины Ийеш попытался бы найти ответ на вопрос о том, кто и что, как и почему стало достоянием вен­герской культуры из достигнутого прогрессивной французской, а также английской культурой?

Но подчеркиваю: в данном случае решает не то, что иска­жаются отдельные исторические факты и их взаимосвязь. Важно увидеть, каким путем и через какую незаделанную брешь проник в писания Ийеша яд современной реакции. Он про­никает даже в его восприятие Петёфи, хотя Ийеш, конечно, по-настоящему глубоко и горячо любит и понимает Петёфи. И тем не менее, говоря о происхождении Петёфи, о его «венгерском происхождении», Ийеш ставит акцент на том, что ро­дители поэта не были «мадьярами». Поэтому горячий патрио­тизм Петёфи, выражаясь на воровском арго современной пси­хологии, мол, не что иное, как Uberkompensation (излишняя компенсация). Слава богу еще, что «расовый признак» носит у Ийеша весьма либеральный (или, если угодно, эклектичный) характер, что удерживает его от слишком неверных заключений. В противном случае, сделай он еще хоть одну небольшую уступку реакционной идеологии, и вышедший из чужой, «низшей расы» Петрович[11] мог бы под. его пером превратиться в карикатуру на подлинного венгра (как он стал «разжиженным мадьяром» у Ласло Немета).

В этой связи становится понятным и утверждение Ийеша, что великие революционные свершения 1848 года существовали лишь в воображении Петёфи...
До сих пор мы рассматривали вопрос о ядовитых влияниях. Посмотрим же, через какие щели и бреши они проникают в здоровое тело?

Слабая, уязвимая точка в духовном кровообращении Ийеша — это его понимание противоречивого характера совре­менной культуры. В политических и литературных выступлениях Ийеша решающую роль играет поиск выхода из страданий крестьянства. Все знают про истинные заслуги Ийеша в реали­стическом раскрытии действительно ужасающего, беспросвет­ного положения венгерского крестьянства. Его новая книга тоже полна потрясающе верными зарисовками жизни венгерской деревни.

Ийеш знает выход из этого положения. В нескольких местах книги он с недвусмысленной ясностью показывает, что для Венгрии проблема раздела крупных поместий — ключевая. Пока этого не произойдет, пока «народ не сможет ни пустить корней, ни расселиться», все дебаты по земельному вопросу — полити­ческий обман. Ийеш очень правильно усматривает в новом раз­деле земли решение всех проблем деревенской жизни. Говоря о задунайских семьях с одним наследником, он подытоживает сказанное: «Создать такое положение, при котором народ вновь обрел бы радость в детях, интерес к ним, создать такое госу­дарство, в котором каждый увидел бы обеспеченным будущее для своих детей, — вот мое единственное конструктивное пред­ложение».

Пока Ийеш не идет дальше этого, все в порядке. От него, как от литератора, никто не требует большего, чем раскрытия действительного положения вещей, правды жизни. Если к тому же он наметит истинную перспективу врачевания бед, он полностью выполнит свой писательский долг перед пародом. Мы готовы понять его, даже если он не желает связать себя ни с какой партией и избирает своей принципиальной позицией независимость от тактических лавирований, великую правду беспристрастного изучения жизни.

Более того, мы готовы пойти дальше. Мы признаем и пони­маем, что писатели, работающие в сегодняшней Венгрии, не всегда могут высказать все, что они думают, допускаем, что о многом существенном они вынуждены промолчать, внести и скобки. Ведь часто только так они получают возможность сказать нечто важное. Ради того, чтобы высказать нечто суще­ственное, частенько есть смысл промолчать о многом другом.

Но у такого молчания есть свои еще более строгие и жесткие стилевые, моральные и политические законы, чем у открытого высказывания. Чем больше вопросов, о которых писатель не го­ворит, поскольку не может о них говорить, тем большая ответ­ственность ложится на него за то, что он говорит и как он это говорит. Писатель вправе промолчать о конкретных путях вы­хода из тупика. Но он не имеет права — а в нынешних условиях тем более лишен права — выдавать ложный путь за истинный, приукрашивать попытки указать ложный выход.

Трудно сказать, когда Дюла Ийеш тактически маневрирует и когда он публично высказывается по важным вопросам, прежде чем сам нашел им внутреннее решение, прежде чем уяснил их себе, преодолев собственную путаницу взглядов.

Ийеш часто и верно высказывает сомнения в отношении того, что раздел земли в Венгрии можно осуществить «сверху», без активного участия самого народа, крестьянства. Но эти сомне­ния он формулирует весьма двусмысленно. «Было бы благона­меренным идеализмом полагать, что коренные перемены можно провести в жизни страны сверху...»— пишет он. Читатель те­ряется в догадках: кто эти «благонамеренные идеалисты»? Те ли, кого постоянно обманывают начиная с 1920 года обеща­ниями правительственных реформ или, может быть, само прави­тельство, составляющее прожекты и т. д.? Считает ли сам Ийеш возможным «благонамеренный идеализм» в решении земельного вопроса у венгерского правительства, правительства крупных капиталистов и землевладельцев?


Ийеш молчит об этом. Это его право. Но его писательским долгом было бы так молчать, чтобы молчание исключало дву­смысленность, то есть, говоря другими словами, не могло быть понято как поддержка реакции. И здесь мы сталкиваемся с одной из главных слабостей его книги. В ней идет речь о кре­стьянстве, о том, что сельская интеллигенция оторвалась от народа и оказалась чужда ему. Но ни одного слова не говорится об институте крупнопоместного землевладения (в лучшем слу­чае, говорится просто о крупных поместьях как о неизбежности), ничего не сказано о политическом и административном устрой­стве крупнопоместного хозяйства, о его исполнительских орга­нах: об уездных комитета[12], правительстве, засилье «джен­три»[13] и т. п. Обо всем этом Ийеш не пишет не только в политическом плане, но, что особенно и по праву должно заинтересовать Ийеша, в плане культурно-политическом.

Можно было бы ответить на это: писатель пишет лишь о том, о чем хочет, что подсказывают ему опыт, жизненные на­блюдения. Это верно, но это лишь полправды. Книга Ийеша только по форме дневник, духовная и нравственная автобиография. Но в то же самое время по материалу и по принци­пиальному значению эта книга — хотел того автор или нет — претендует на то, чтобы, показав страдания крестьянства, дать энциклопедический свод вопросов жизни венгерского народа, венгерской культуры. И в этом свете большое значение при­обретает как раз то, против чего не вступает в полемику Дюла Ийеш, что не вызывает в нем желание спорить.

Тем более что вся книга пронизана острополемическим, пуб­лицистическим задором. Соотношение света и тени приобретает, таким образом, в ней особое смысловое значение, становится политически содержательным фактором. Полемика Ийеша почти исключительно направлена против «города», как такового. Под «городом» в первую очередь подразумевается, конечно, Буда­пешт, отчужденность которого от народной жизни Ийеш не устает подчеркивать. Будапешт «хотя и столица страны, но народ всегда считал его чужим». «Мы ждем помощи от столицы. От Будапешта? Мы не можем ждать от пего ничего и не будем упрекать его за это» и т. д. и т. п.

Деревня и город стоят, следовательно, в книге Ийеша в по­стоянном враждебном отношении друг к другу. И тут мы под­ходим к центральной проблеме венгерской народной демокра­тии, которую чрезвычайно ясно и остро видел в свое время Адн и в чем Ийеш оказался далеко позади Ади. Ади знал: венгер­ский народ тождествен с венгерскими трудовыми массами, то есть с крестьянством, рабочим классом, городской мелкой буржуазией, трудовой интеллигенцией. В представлении же Ийеша рабочего класса в венгерской реальной действительности вообще не существует. В Будапеште живут только спекулянты, мошенники, дармоеды, паразитирующие на крестьянском поту.

Не будем отрицать: отношения между рабочими и крестья­нами в результате ошибок, совершенных в 1918—1919 годах, и после катастрофы 1919 года остаются и на сегодняшний день весьма проблематичными. Легальная партия рабочего класса[14], можно сказать, ничего не делает для того, чтобы венгерский трудовой парод сплотил свои ряды в ходе борьбы за демо­кратию. А так называемые парламентские представители крестьянства чаще всего откровенно стремятся к увеличению несом­ненного разрыва между трудящимися города и деревни до раз­меров пропасти и враждебного противостояния.

Здесь и встает с остротой вопрос об ответственности пишу­щих. Ийеш многократно подчеркивает независимость писателя от борьбы и тактики политических партий. В подобных случаях он — весьма справедливо — призывает писателя поставить свое творчество на службу жизненно важным интересам народа, не заботясь о тактических соображениях. Пока это требование выдвигается в такой обобщенной форме, все, казалось бы, в по­рядке — точка зрения Ийеша, выраженная столь декларативно-обобщенно, может показаться применением сегодня тради­ции Адм.

Но все дело в том, что Ади эту программу осуществлял и на практике, конкретно. Ади не связывал себя ни тактическими соображениями социал-демократической партии, ни тактикой Общества социальных наук[15]. В полном сознании своей писа­тельской ответственности Ади провозглашал необходимость объединения интересов рабочих и крестьян, их предназначен­ный самой судьбой совместный союз в борьбе, не считаясь с тем, что хотят и что могут осуществить в этом направлении политики — его современники.

В книге же Ийеша венгерского рабочего класса будто бы вообще не существует. Эта фигура умолчания тем более странна и вызывающа, что автор книги не предвзятый обыватель, не «кулачок», взирающий на мир со своей деревенской колокольни, а писатель европейского кругозора, да к тому же, как он сам очень хорошо об этом пишет, получивший первое политическое образование именно в рабочем движении, в кругу венгерских рабочих, живущих во Франции. Ийеш, несомненно, знаком с венгерским рабочим, он знает его не только политические, но и культурные запросы и возможности. Неужели он искренне может полагать, что в решении судеб венгерского крестьянства можно действительно игнорировать роль Будапешта с его более чем стотысячной рабочей массой?

Повторяем: мы говорим не о политических и тактических задачах рабочего класса — в этом вопросе. Ийеш не обязан ни в коей мере выступать даже просто с советами. Но если он написал книгу об исторических перспективах венгерского на­рода, о судьбе венгерской демократии, причем книгу солидную и содержательную — вот она в двух томах лежит сейчас перед нами! —в этом случае и в этой связи умолчание писателя о чем-то становится фактом политической, принципиальной пер­спективы. И добавим: фактом негативного значения, который, входило это в намерение автора или нет, затрудняет, тормозит борьбу против господствующих реакционных (и стремящихся господствовать еще более реакционных) тенденций.

Ибо реакционная демагогия (а фашистская в первую оче­редь) всегда стремится разделять трудящихся города и деревни, враждебно противопоставлять одних другим. Нельзя закрывать глаза и на то, что венгерская деревня пережила столько разо­чарований, что инстинктивная замкнутость широких деревен­ских слоев, их неприятие города, недоверие к городу легко может перерасти в чувство враждебной неприязни. Симптомы этого развития Ийеш показал в своей книге с большой силой. Однако Ийеш не идет дальше чистой интуиции. Он обращается к народу не так, как это делали Петёфи и Ади, раскрывавшие перед ним высочайшие вершины демократической и свободо­любивой идеологии и стремившиеся поднять на эту идейную высоту образ мышления и чувствования народа. Ийеш дей­ствует иначе, он скорее стремится дать в литературе высокое художественное выражение стихийно существующим, объясни­мым, но весьма ограниченным мыслям и чувствам. Однако чем выше уровень подобной литературы, чем сильнее ее убеждаю­щая сила, тем больше консервируется стихийная, выросшая под влиянием несчастливо сложившихся исторических обстоятельств крестьянская, деревенская ограниченность.

Здесь речь идет не о случайном. Этот вопрос помогает за­глянуть в глубь культурно-философских взглядов Ийеша и по­нять его колебания по вопросу о демократии во взаимосвязи с мировоззрением писателя. В одном месте своей книги Ийеш высказывается в защиту свободы мысли и печати. Он пере­числяет все паразитарные институты капиталистической циви­лизации и в метких выражениях рисует свое отвращение к ним. Ийеш резюмирует:

«Я хочу защищать культуру до последней капли своей крови, но, оглядевшись, я прихожу в ужас: что, где защищать? Врага ее я вижу и потому догадываюсь, против кого надо вое­вать, но во имя чего, я не знаю. Я готов воевать за свободу печати, но, прежде чем пролить за нее кровь, я должен при­знаться, что посылал проклятие ей и желал ей смерти, когда эта печать, казалось бы, была самой что ни на есть свободной, то есть имела полную свободу проституировать себя,.. И мой боевой пыл от этого сильно страдает... В бой я иду с таким настроением, что сначала отпускаю грехи своему подзащитному, закрываю глаза на его пороки, более того, можно сказать, стараюсь вовсе на него не глядеть, чтобы, не дай бог, не плю­нуть ему в лицо до того, как погибну за него».

Вопрос не в том, новы ли эти мысли? От Руссо до Толстого столько написано о внутренних противоречиях культуры, о раз­рушительном влиянии на нее общества, построенного на част­ной собственности, что здесь трудно и едва ли возможно сказать что-либо новое. Пафос ненависти, отрицания иногда очень эф­фективен, но это дешевый эффект, когда ограничиваются опи­санием всем известных фактов, отвлеченные выводы не указы­вают серьезной, затрагивающей душу перспективы.
К сожалению, у Ийеша именно обобщения противоречивы и даже поверхностны. Они в духе Толстого отражают негатив­ное отношение к культуре.

«Так где же корни культуры, что ее питает, поит? Затаив дыхание я писал о жителях пушты, которые, по моему убеж­дению, были более образованны и более здоровы в художествен­ном и творчески-эстетическом отношении в то время, когда не умели читать, чем сейчас, когда они читают, но исключи­тельно макулатуру».
Слушая эти рассуждения, начинаешь понимать: «антиурба­нистская» позиция Ийеша (включая игнорирование рабочего класса) отнюдь не случайное явление, а органически связана с существенными антипрогрессивными тенденциями его фило­софии.

Дабы избежать непонимания: автора этих строк весьма трудно заподозрить в очарованности современной капиталистиче­ской культурой. Наверняка я был бы последним, кто мог бы обидеться на пишущего о современной культуре за то, что его критика перерастает в осуждение всего характера капиталисти­ческой культуры. Вопрос состоит, однако, в том: от чего оттал­кивается и главным образом куда ведет подобная критика, насколько она последовательна и где становится непоследова­тельной?

Уже у Толстого можно было наблюдать, что его осуждение культуры с последовательно крестьянских позиций вело к отри­цанию всего капиталистического характера развития. Здесь нет смысла говорить о том, что в этой критике содержалось немало реакционных моментов. Другое дело, что он был последователь­ным выразителем плебейской идеологии. Это означало, что Толстой отвергал в культуре все, что не было доступно низшим слоям крестьянства. С этой точки зрения великий писатель, проявив героическую ограниченность, не делал различия между Шекспиром и Метерлинком, Микеланджело и Д'Анпуицио[16]. И в то же самое время критика Толстого беспощадна к тем, чье благосостояние зиждется на мужицкой нужде: начиная с царя, с царской бюрократии и милитаризма, с крупных поме­щиков и попов и кончай мелкими ростовщиками, его критика разоблачает все и вся, и чем выше стоит объект его критики на иерархической лестнице, тем беспощаднее она. Поэтому Ленин с полным правом видел в произведениях Толстого зеркало брожений русского крестьянства со всеми его слабо­стями, всеми реакционными чертами и вместе с тем со всеми его революционными возможностями.

Ййеш эклектичен во всех отношениях. В вопросах культуры, особенно литературы, он ни за что на свете не отречется от са­мых модных течений парижского литературного авангарда. Это его право. Но с той лишь оговоркой, что это право отнюдь не согласуется с развитой им выше культурно-философской кон­цепцией и что он не может говорить от имени «народа пушты».

Ийеш слишком хорошо образован в общественных науках для того, чтобы не видеть, что авангардистскую поэзию вызвал к жизни тот же разлагающийся капиталистический город, тот же развитый и гниющий капитализм, который проституирует печать, театр и т. п. ...Какая позиция в этом случае возможна? Можно быть приверженцем этого развития; можно отрицать его с высоты следующей, более высокой стадии развития, как это делаем мы, коммунисты; можно критиковать капиталистический строй с патриархальных позиций, как это делал Толстой; нако­нец, можно допустить и такой вариант, характерный для подавляющего большинства литературных эстетов: выковырнуть при­шедшиеся по вкусу изюминки, а весь оставшийся торт объявить дерьмом. Невозможно только одно: стоять на позиции «ба­бушка надвое сказала», невозможно занимать ту противоесте­ственную, полную противоречий позицию по отношению к капи­талистической культуре, которую пытается занять Ийеш в своей книге — авангардист в эстетском плаще и с повадками прокли­нающего городскую культуру мужика.

Откровенно признаюсь, меня не очень бы волновало это (ча­стое в наше время) противоречие, если бы вопрос касался лишь литературы, Но если я сказал, что по сравнению с Толстым крестьянская и антикапиталистическая философия Ийеша эклектична, то это не только по вопросу об оценке художественного авангарда своей эпохи, но главным образом в связи с тем, как в свое время отзывался Толстой о Плеве и Победоносцеве (главном жандарме и главном церковнике его времени) и что мы слышим (а также что не слышим) от Ийеша о Дюле Гембеше, Имреди или, скажем, о венгерских гитлеровцах.

Всем сердцем я разделяю эстетический и моральный про­тест Дюлы Ийеша, и, право же, он вряд ли может питать большее отвращение к разным там зерковицам и андорам миклошам[17], чем я сам. Но пусть покарает меня судьба десятилет­ней каторгой в редакции журнала «Сиихази элет»[18], если Ге­ринг не заслуживает во сто крат больше отвращения, ненависти и уничтожения как продукт разлагающегося капитализма, чем дюжина андоров миклошей, вместе взятых.

Я сознательно не привожу против Ийеша социалистическую контроверзу. Ведь уже Толстой все это понимал, почему же не понимает Ийеш?

Все это очень серьезные противоречия, они затрагивают са­мые основы мировоззрения Ийеша. Через них становится понят­ным, через какие щели и бреши просачивается мутная водица реакционной идеологии в прекрасную и элегантную яхту Ийеша, бегущую к берегам «свободы». Капиталистическая культура и вместе с тем критика капитализма не детские игрушки. Если говорить серьезно, критика капитализма ведет к революцион­ной идеологии; если же я критикую капитализм лишь потому, что в данную минуту мне кажется это выгодным, без осознания конечной цели моей критики, я тем самым открываю путь для реакционной демагогии. Ибо что иное может означать сегод­няшняя, столь модная антикапиталистическая демагогия, как не переориентацию массового и законного возмущения трудо­вого народа капиталистическим режимом в желательном для реакции направлении? Все это искаженные, фальсифицирован­ные, поставленные с ног на голову полу-, четверть- и восьмушки правды, вес это ложь, используемая в интересах реакции.

И здесь снова перед нами встает вопрос об ответственности пишущих, об ответственности интеллигенции: беспощадно вскры­вать истинные великие взаимосвязи и с силой этой беспощадной правды разоблачать мелкие мошенничества и комбинации текущей политики. Эта сила общественной правды — основа ве­личия Петёфи и Ади. Вы скажете: они провозглашали её, но это не приводило к практическим результатам. А что это ме­няет? Та правда была (и будет) единственно возможным реше­нием трагических конфликтов венгерского народа. Не от писателя зависит, получит ли эта правда воплощение в его эпоху. Но от него зависит сказать то, в ответ на что народ сможет дать перспективный ответ. Хорошо сказал Ийеш в своей книге: «Мы стоим за народ; когда же народ встанет за нас? Оче­видно, когда наши интересы станут тождественны его интересам». В чьих же интересах распространение таких противо­речий, которыми, как мы видели, увы, полна книга Ийеша?
Одно несомненно; отнюдь не в интересах тех, за кого Ийеш вступил в бой, за кого он воюет и сегодня. Именно потому, что пишущий эти строки высоко ценит эту борьбу и роль Ийеша в ней, он так остро выступил с анализом противоречий его книги. В сегодняшней Венгрии вопрос о том, что думает и что пишет Ийеш, не есть его частное дело, это долг, который он должен оплатить в силу своего таланта и знаний, любить сле­дует весь венгерский народ, и не только стихийно, интуитивно, но сознательной и понимающей любовью. Нельзя терпеть, чтобы из путаницы мышления, из непоследовательности мыслей и вы­сказываний открывались пути для распространения реакционной идеологии.

Я сознательно заострил свои критические замечания, но это пи в коем случае не означает моего согласия с критикой вен­герских «народников» слева. Беда венгерской демократической литературы, что две односторонние крайности[19] ведут в ней спор в конечном счете на несправедливой с обеих сторон основе. Из этой борьбы извлекает для себя пользу только реакция. Пока Ийеш с пережитками эстетства идеализирует деревенскую отсталость, неприятие города, отчуждение от ра­бочего класса, пока он без разбора прибегает к модным реак­ционным лозунгам и при их посредстве затуманивает и запуты­вает как перед собственным взором, так и перед взором своих читателей ясные связи, пока он не видит необходимости боевого единства всех венгерских трудящихся и не ставит на службу этому единению своего таланта и мастерства литератора, до тех пор он постоянно будет сеять зерна своих мыслей в такую почву, где, как мы уже видели, ему не остается ничего другого, как отчаянно бороться со своей совестью и в недоумении озираться вокруг: куда же завели его собственные мысли?

Но главное в том — это и есть ответственность всех пишу­щих!—что автор не имеет права требовать от своих читателей большей зрелости, большей ясности мысли, большей способ­ности корректировать прочитанное, чем у него самого. Наоборот, автор обязан знать, что средний читатель чаще всего склонен упрощать мысли пишущего. То, чего автор касается лишь осто­рожно, играючи, с различными оговорками, в читателе может вызвать и вызывает живую, политически вредную реакцию. Пишущий отвечает за это. Он отвечает за то, что подобная лите­ратурная игра, подобный флирт с реакционной идеологией за­водят в тупик легковерных, приводят к отчаянию тех, кто склонен раздумывать о жизни, но не умеет доводить свои раз­мышления до конца. Ийеш знает это очень хорошо и гораздо лучше меня умеет выразить это. Передаю ему последнее слово:

Нет, забрел я совсем не туда, куда шел;
Как я смог доверье предать!
В душе ужаснулся: куда забрел,
Где заблужусь опять...[20]
(1939)

1. Книга Д. Ийеша «Венгры» была опубликована в 1938 году в Буда­пеште

2. Лудаш Мати — герои одноименной сатирической поэмы выдающегося венгерского поэта-просветителя Михая Фазекаша (1766—1828).

3. Миклош Зрини (1620—1664)—выдающийся венгерский поэт и полко­водец, боролся против турецкого нашествия.

4. См. статью Эндре Ади «Петёфи ие торгуется» в книге: Эндре Ади, Поэзия и революция, Будапешт, 1969, стр. 249—250.

5. Поэма Михая Бабича «Книга Ионы» была выражением страстногопротеста против фашизма; написана в 1937—1938 годах.

6. Daimonion (греч.) — «демон», то же самое, что «гений». Сократ обо­значал этим термином нечто вроде «внутреннего голоса».

7. Ференц Ракоци II (1676—1735) — выдающийся венгерский государст­ венный деятель, князь Траисильпанин, полководец. С 1703 по 1711 год Ф. Ра­коци был организатором и вождем борьбы венгерского народа против Авст­рийской империи за независимость.

8. Артур Гергеи (1818—1916) — венгерский генерал, главнокомандующий венгерскими войсками в последний   период   революции   1848—1849 годов. 13 августа 1849 года А. Гергеи сложил оружие перед русскими и австрий­скими войсками под городом Вилагош.

9. Пьер Жан Беранже (1780—1857)—французский поэт-демократ, круп­ный мастер песенной формы

10. Людвиг Бёрне (1786—1837)—немецкий писатель и публицист, буржу­азный демократ.

11. Настоящая фамилия Шандора Петёфи — Петрович

12. Комитаты. По административному делению территория Венгрии была разделена на комитаты (области), управление которыми, как правило, нахо­дилось и руках крупных землевладельцев. Поэтому комитаты служили глав-ным оплотом реакции.
 
13. Джентри (gentry) (англ.) — мелкий дворянин — с 70-х годов XIX века и Венгрии так называли дворян, частично или полностью потерявших свои владения, по упорно придерживавшихся прежнего образа жизни. Преобла­дающая часть венгерских джентри служила опорой реакционных политиче­ских групп и течений.

14. Речь идет о Венгерской социал-демократической партии, которая как в своей Программе, так и в практической деятельности обходила стороной аграрный вопрос.

15. Общество социальных наук было создано в 1901 году венгерскими радикалами с целью исследования социальных проблем. Печатным органом общества был журнал «Хусадик сазад» («Двадцатый век»). С 1906 года, когда руководство обществом перешло в руки Эрвина Сабо (1877—1918) и Оскара Яси (1875—1957), Общество социальных наук в ряде вопросов со­гласовывало свои действия с Венгерской социал-демократической партией. Н 1914 году группа видных членов общества создала буржуазную радикаль­ную партию, которая впоследствии принимала активное участие в буржуазно-демократической революции 1918 года. Противоречивый и буржуазно-ограниченный характер политических и идеологических позиций Общества социальных наук ярко обнаружился в 1919 году, в период Венгерской Советской Республики, когда часть членов Общества перешла на сторону реакции и контрреволюции, Общество распалось в конце 1919 года.

16. Морис Метерлинк (1862—1949)—бельгийский писатель и драматург-символист.
Габриэль Д'Аннунцио (1863—1938) — итальянский поэт, прозаик и дра­матург-декадент; впоследствии президент фашистской академии Италии.

17. Андоp Миклош (1880—1933) — венгерский журналист, крупный книгоиздатель, владелец газетного концерна «Эшт».

18. «Синхази злет» («Театральная жизнь») — иллюстрированный ежемесячный журнал, выходивший с 1912 по 1938 год. Журнал пользовался большой популярностью среди мелкой буржуазии (его разовый тираж доходил до 100 тысяч экземпляров).

19. Речь идет о споре между «народниками» и так называемыми урба­нистами. Урбанисты, в противоположность «народникам», в своих произве­дениях выдвигали на первый план проблемы городской жизни и культуры. (См. также примечания к статьям А. Йожефа.)

20. Отрывок из стихотворения Д. Ийеша «Как улыбающийся преступ­ник...» из сборника стихов «Ряды отавы», Будапешт, 1930.


На главную Георг Лукач Тексты