Георг Лукач

Альфред Розенберг - эстетик национал-социализма

Литературная газета № 26 1934

Объемистая книга Розенберга "Миф двадцатого века" - важнейшее (до сих пор) - также и по вопросам искусства - творческое произведение немецкого фашизма. Влияние Розенберга, как руководящего теоретика немецкого фашизма, на том именно и основано, что он если и не изобрел, то, во всяком случае, виртуозно возвел в систему следующий "философский" рецепт для фашистской пропаганды: просто оставлять друг подле друга кричащие противоречия и выдавать их несовместимость под пышно мистическими названиями "вечной полярности", "первичного феномена" "самобытного мышления" и т. д. за какое-то особое глубокомыслие.

Трудно, читая фашистских "теоретиков, оставаться серьезным, анализировать их, а не просто выставлять на заслуженное посмеяние. Но так как в Германии миллионы людей и в том числе трудящиеся, пока еще фанатически идут за этим противоречивым вздором, то мы все-таки считаем нужным вскрыть эти противоречия, особенно же лежащие в их основе действительные социальные антагонизмы, чтобы таким путем успешнее бороться с фашистской идеологией. Из-за мистического характера фашистской теории, из-за гипнотизирующего влияния, оказываемого как раз ее мистицизмом, мы не должны забывать, что тут перед нами реальные противоречия общественного развития империалистического монопольного капитализма в эпоху всеобщего кризиса капиталистической системы, в период ее резко обостренного циклического кризиса.

"Мистик, - говорит Людвиг Фейербах, - имеет дело с теми же предметами, что и просто мыслящий человек; но действительный предмет является для мистика предметом не как таковой, а как воображаемый, и поэтому воображаемый предмет является для него действительно предметом". Этот мистический выверт проанализированный Фейербахом на примере христианства, хотя и без вскрытия его общественных корней, имеется и в фашистской идеологии.

Добавим еще, что эта мистическая сублимация основана на том, что показываются лишь частичные следствия данного явления, а не его действительные причины; поскольку же о причинax вообще заходит речь, все действительные социально-экономические моменты вытравляются из них, апологетически искажаются ставятся вверх ногами. Не следует, однако, забывать, что эти "теории" рассчитаны, главным образом, на мелкую буржуазию, которая в силу своего общественного положения переживает свои собственные проблемы именно в такой форме.

Голое содержание фашистского мифа сводится таким образом, к следующему: монопольный капитализм изображается так, будто он превратился в нечто иное - будто его сохранение, обеспечение его господства посредством сугубого угнетения всех трудящихся, дает нечто новое, приводит к преодолению его противоречий. Миф "третьей империи", "немецкого кого социализма", "германской демократии" имеет своей целью одурманить трудящихся, представить им усиленную реставрацию монопольного капитализма в виде революции, переключить их инстинктивное возмущение против монопольногo капитализма так, чтобы оно впряглось в его триумфальную колесницу.

Эта общая основная тенденция фашистской теории отражается, конечно, и в ее эстетике. Процесс нисхождения капитализма неизбежно приводит в области всей культуры, и, в частности, в области литературы и искусства, к тому, что их произведения все больше отчуждаются от переживаний и потребностей трудящихся масс. С появлением общей тенденции к апологии капиталистического строя литература и искусство все больше теряют способность творчески реагировать на действительные радости и страдания широких масс трудящихся. Даже те писатели, которые остаются субъективно честными и не опускаются до сознательного апологизма, беспомощно мечутся в тупике чисто идеологической критики симптомов капиталистического упадка. От жизни масс они фактически отрезаны совершенно. И чем честнее они переживают и творчески выявляют проблематику своего собственного положения, тем более чуждым должно казаться их творчество массам, которые страдают от тех же причин, но совсем в иной форме. Но, впрочем, такие писатели составляют редкое исключение. Огромное большинство писателей обслуживает апологические интересы капиталистов.

Чисто идеологическая критика симптомов упадка капитализма выработала специальный термин "декадентство". Из вышесказанного ясно, что фашистская эстетика вращается вокруг мнимого раскрытия причин декадентства, вокруг мнимого разрешения его проблем. Эта критика декадентства является, конечно, у Розенберга малооригинальной по сравнению с его предшественниками, особенно по сравнению с Ницше, который дал такого рода оценки современной литературы и искусства, был "классическим" прообразом эстетиков и критиков всего империалистического периода. Своеобразие Розенберга сводится здесь лишь к перемещению акцентов. Если философы довоенного империализма, как, например, Зиммель, усматривали здесь "трагедию культуры" вообще; если теоретические поборники импрессионизма и экспрессионизма (Керр, Дибольд и т. д.) констатировали факт отчуждения, изолированности искусства в общественной жизни современности, но подчеркивали при этом великие ценности "утонченности", "сосредоточенности" и т. д. (в зависимости от господствовавшей в данный момент моды); если школа Георге видела здесь "вечный антагонизм" "гения" и "массы", - то Розенберг выдвигает миф "крови". Декадентство - это "отравление крови", смешение северногерманской расы с чуждыми элементами, прежде всего с еврейством; декадентство означает "гибридность", ублюдочное творчество; и преодоление декадентства заключается в освобождении народа от этой "гибридности".

Как это делается, мы видим на примере фашистской Германии: писателей убивают или бросают в тюрьмы, их книги сжигают и т.д. И Геббельс заявляет с демагогической прямолинейностью в своей речи к писателям, что с возникновением "третьей империи" связь писателя с народом уже восстановлена; что "третья империя" создает для "человека" "новое отношение к вещам", благодаря которому новое, недекадентское искусство, "железная романтика" уже стала действительностью (как может при сохранении капиталистического производства возникнуть новое отношение к "вещам", это как раз и составляет тайну мифа). Одним словом, Розенберг мифически пророчествовал о том, что "третья империя" уничтожит декадентство, а Геббельс диктаторски декретирует, что оно уже уничтожено.

Если присмотреться к этим противоречиям внимательнее, получается совсем другая картина. Розенберг набрасывает "идеал расовой красоты" и "признание эстетической волн", "внутреннюю динамику" и "волевую направленность" северного искусства. Первый тезис представляет собою эклектическую мешанину из взглядов Канта, Г.-Ст. Чемберлена и Шпенглера. К субъективно-идеалистической теории Канта, к учению об "общеобязательности (субъективной) эстетического суждения" просто припаивается "теория крови и расы", утверждающая, что эта "общеобязательность" распространяется только на данную расу. Это - ультрарелятивистическая теория Шпенглера, полное отрицание всякой объективности, только с тем новым оттенком, что в основу этого релятивизма полагается не шпенглеровский "культурный руг", а раса - вечная, неизменная и ни с чем не сравнимая "самобытная особенность" "крови". Во втором пункте Розенберг заимствует у искусствоведческих предшественников экспрессионизма (Ригль и в особенности Вильгельм Воррингер) их теорию о "динамической" сущности готики и барокко и приспособляет ее к агитационным потребностям фашизма, к потребности в средствах воздействия, основанных на массовом гипнозе и массовом внушении, на иррационалистическом пробуждении всех других инстинктов отсталой мелкобуржуазной массы.

За мифом о преодолении декадентства в "третьей империи" скрывается все та же литературная декадентщина эпохи монопольного капитализма, правда, ухудшенного качества. Фашисты могут только лгать о какой-то своей новой литературе. Действительно создать новую литературу там, где все общественные основы художественного упадка сохраняются в усиленном виде, они не могут никоим образом.

Это противоречие между громогласным возвещением нового культурного "расцвета" и усиленным поддерживанием загнивающего капитализма проявляется, конечно, очень ярко во всех критических суждениях Розенберга. Он мечет громы и молнии против пустого индивидуализма буржуазно-либеральной литературы, обрушивается на "подлого еврея" Гейне, на Гергарта Гауптмана, который "только гложет гнилые корни XIX в.", на Томаса Манна и т. д. Существенную же черту, отличающую искусство "частокровного" "северогерманского" человека, Розенберг находит в "чувстве одиночества". Он говорит: "Фаустовский человек (тоже взятый напрокат у Шпенглера-Г. Л.) не только проникает в бесконечные дали и последние глубины, но и является при этом действительно одиноким. И это потому, что он переживает лишь ему одному свойственное бессмертие, что он не только отделяется от своего окружения как лицо, но и представляет собой личность...". И Розенберг прославляет (с некоторым смущением) Достоевского и в особенности Рихарда Вагнера как живые воплощения этого "чувства одиночества". Но если чуть-чуть (не слишком, а именно лишь чуть-чуть) упростить эти высокопарные фразы, то за ними тотчас же открываешь "вечные ценности" Альфреда Керра, критические точки зрения Альфреда Польгара, литературные мотивы Георга Кайзера или Роберта Музиля, - словом, эстетические принципы либерально-еврейской "асфальтовой литературы", декадентского "ублюдочного искусства".

И неудивительно поэтому, что эстетика фашистов неожиданно переходит из демагогической агитации в теорию "искусства для искусства" упадочной буржуазии. Когда Розенберг испытывает некоторое смущение по поводу своих восхвалений героев Достоевского как светлых "самобытных" образов он спасается в область "формальной оценки". "Для нас дороги не отдельные герои и жертвы, а создавшая их творческая сила". И Геббельс дополняет пустое в его устах требование "тенденциозного искусства" принципом, заимствованным у берлинских литераторов: "искусство означает умение".

Эти противоречия тоже должна примирить фашистская девушка на все руки, должен примирить миф. Искусство должно заменить собою религию. "К искусству, как к религии, - говорит Розенберг,-стремился когда-то Вагнер". Одурманенные опиумом этой новой религии мещане должны быть загипнотизированы так чтобы в "чувстве одиночества", как идеологическом рефлексе сохраняющегося монопольно-капиталистического строя, ими заодно иллюзорно переживалось "единство с народом".

Такой гипноз не может, разумеется, быть продолжительным. Реальные общественные противоречия ситуаций, ее противоречия с демагогией фашизма должны выйти наружу. Это неизбежно и в области литературы. Эстетика Розенберга есть не что иное, как пышный, но внутренне гнилой фасад, которым пытаются скрыть эти противоречия от отсталых, сбитых с толку мелких буржуа.


На главную Георг Лукач Тексты