Георг Лукач

«Роман и народ»

Литературное обозрение. 1939 г. № 16. С. 45-48

Автор этой книги, Ральф Фокс — известный английский критик, комму­нист, павший в борьбе за свободу Испа­нии. Большая заслуга рассматриваемой нами книги, вышедшей в английском из­дании в 1937 году, в том, что она попу­ляризирует марксистскую теорию лите­ратуры в Англии и использует основные идеи этой теории для сплочения передо­вых английских писателей вокруг народ­ного фронта, для внесения полной ясно­сти в их идеологию, как в области по­литики, так и в области литера­туры.

Советским читателям, знакомым с дискуссией о теории романа («Литера­турный критик», №№ 2 и 3 за 1935 г.) и новейшей советской литературой, посвя­щенной этой теме, книга Фокса даст немного нового. Но издание ее в рус­ском переводе все-таки нельзя считать напрасным. Во-первых, эта книга дает советскому читателю представление об идеологическом уровне лучших, комму­нистических писателей капиталистиче­ского запада, борющихся в рядах на­родного фронта. Во-вторых, Фокс иллю­стрирует свои теоретические положения, главным образом, примерами, заимство­ванными из англо-американской художественной и критической литературы, причем часть использованного им мате­риала очень мало знакома нашему читателю. И, наконец, в-третьих, товарищ Фокс излагает свои мысли великолеп­ным публицистическим стилем, ясным и популярным. Поэтому его книга может и у нас содействовать распространению в широких читательских кругах правильного марксистского подхода к роману.

Теоретико-историческая концепция, лежащая в основе книги, правильна. Фокс констатирует, что роман является специфическим продуктом буржуазного общества, характерной формой искус­ства, взращенной этим обществом, наи­более адекватно выражающей его свое­образие и представляющей собой поэто­му высшее художественное достижение буржуазной эпохи. С другой стороны. Фокс отмечает, также правильно, упадок буржуазного романа, начиная с полови­ны XIX века. Описанию и анализу про­цесса этого упадка, его социальных причин и художественных проявлений посвящены самые сильные страницы книги.

Фокс с полным основанием ставит в центр своего исследования о романе проблему изображения человека. Поэто­му творческое бессилие в изображении человека является для него важнейшим показателем упадка романа. Вот что он говорит в главе «Смерть героя»:
«Человеческая личность, во всяком случае, исчезла со страниц современно­го романа, а с нею вместе исчез и «герой». Процесс умерщвления героя был неизбежен в ходе развития романа XIX столетия. Он был обусловлен упад­ком реализма. Флобер, создавая «Ма­дам Бовари», сосредоточивал еще глав­ное внимание на героине, хотя его твор­ческий метод заставлял его тратить по­чти столько же энергии на совершен­ное изображение картины быта норманд­ской провинции, как и на личность Эммы. Но Эдмон де Гонкур уже боль­ше думал о том, чтобы писать роман о театре, о больнице, о проституции, чем о людях. Золя продолжал его со своими романами о войне, о деньгах, о проституции, о парижских рынках, об алкоголизме и так далее».

Фокс совершенно правильно считает основной и непосредственной причиной этого упадка все большее отчуждение современных писателей от жизни наро­да. Он верно отмечает, что — в проти­вовес романам Ренессанса, XVIII века и романам Бальзака — из произведений современных писателей исчезают круп­ные и значительные типические образы капиталистического общества, как поло­жительные, так и отрицательные. Фокс при водит в этой связи интересные при­меры. Он показывает, что тип совре­менного большого ученого исчез из современной романистики, так же как тип капиталиста — «хозяина» экономи­ческой жизни. У Бальзака мы находим еще великолепные изображения обоих этих типов. Бальзак правильно для свое­го времени ставил финансовых магнатов в центр своих произведений. Впослед­ствии как в экономическом положении, так и в психологии людей этого соци­ального типа произошли большие изме­нения. Всего этого современный роман не показывает.
Фокс с здоровым критическим чутьем подходит к той психологической рафинированности, которая наблюдается в современной литературе. Он отрицатель­но относится к творчеству Пруста и Джойса, к влиянию фрейдианского психоанализа на современный роман.

С такой же здоровой критикой под­ходит Фокс и ко многим другим явле­ниям демократической, а также и про­летарской революционной литературы. Он критикует изображение рабочих Хе­мингуэем, который рисует их «грубыми, простодушными и бессловесными». Фокс правильно отмечает, что здесь мы имеем дело с упрощенчеством. При этом он, опять-таки совершенно правильно, ссы­лается на замечания, которые делает Энгельс о произведениях мисс Гаркнес в своем  знаменитом письме к ней.

К числу положительных сторон кни­ги Фокса следует отнести также и то, что он не удовлетворяется чисто литературной критикой и противопо­ставляет мелочности современного ро­мана, с его бесплодной рафинирован­ностью, подлинное величие жизни.

Подчеркивая драматические и поэти­ческие моменты, которыми богата со­временная жизнь, Фокс в то же время не закрывает глаза на трудность ху­дожественно-убедительного изображения этой жизни. Он ясно видит и критику­ет эстетическую ошибку многих демократических и пролетарских писателей, которые так захвачены величием изображаемых ими людей и событий, что рассчитывают, будто это величие само собою скажется, само за себя постоит в их произведениях. Начинающему рома­нисту, пишет Фокс, ничуть не поможет, «если он только воображает, что может написать роман, просто дав живое опи­сание людей и событий. Нет, роман лишь постольку является историей, поскольку он рассказывает о людях в процессе их бытия, развития, жиз­ни и, может быть, смерти». В этой связи Фокс делает ряд правильных критических замечаний о том, как жизненно и правдиво разрабатывают такие темы классики, как мертвы и статичны они в подаче современных писателей.
Итак, мы видим, что книга Фокса имеет ряд положительных сторон, осо­бенно в отношении способа изложения материала. К сожалению, автору не везде удалось преодолеть старый, схе­матический метод изложения истории литературы. Наряду с правильным и живым изложением связи и соотноше­ний литературных явлений, на страницах книги вдруг появляются, словно выта­щенные из старых кладовых, аксес­суары схематической истории литера­туры. Так как эта книга, благодаря своей хорошей и популярной форме, безусловно получит широкое распрост­ранение, необходимо заранее предупре­дить читателя об этих ее отрицатель­ных сторонах

Фокс совершенно правильно видит в английском романе XVIII века расцвет романического жанра. Но он совершен­но необоснованно, метафизически под­разделяет видных представителей этой эпохи на писателей, не интересующихся изображением внутренней жизни (Дефо, Фильдинг, Смоллет), и тех, которые в первую очередь интересуются ею (Ричардсон, Стерн, Руссо и — как это ни странно — Ретиф де ля Бретон). Это деление совершенно не оправдано и метафизично. Фокс говорит: «Дефо, Фильдинг и Смоллет заботятся о чисто объективном изображении мира. Изо­бражаемые ими характеры обладают очень незначительной «внутренней жиз­нью» или вовсе лишены ее». Это совершенно неверно. Шиллер в своей замечательном историко-философском противопоставлении древней и новой литературы подчеркивает как раз боль­шую роль внутреннего мира в новой литературе, в изображении индивидуаль­ной любви. Характерно, что он указы­вает как раз на Фильдинга и Шекспи­ра, как писателей, изображающих но­вую, высшую форму любви. И он со­вершенно прав, потому  что Софи Вестерн Фильдинга—один из самых прав­дивых, прекрасных и проникновенных образов всей литературы.

Не приходится удивляться, что и пи­сатели «внутренней жизни» тоже не выигрывают от этого деления, что их приходится насиловать и умалять, под­гоняя к схеме. Почти всякое изображе­ние внутренней жизни кажется Фоксу бегством от действительности, уходом от социальной жизни. Это пережиток давно пройденного подхода к литера­туре.

Зачисление Ричардсона в эту кате­горию — грубое искажение фактов. «Чувствительность» Ричардсона — один из важных элементов демократического восстания буржуазии XVIII века против дворянства и абсолютизма, важное идеологическое оружие ожесточенной клас­совой борьбы. Естественно, что у Лессинга, Руссо и Гете эта борьба стоит на более высокой ступени, потому что они жили и работали в странах, стояв­ших у преддверия революции, в то время как Англия Ричардсона уже пережила буржуазную революцию. Но острый социальный характер произведе­ний Ричардсона также очевиден.

Совершенно беспомощен этот схема­тический метод при анализе такого сложного писателя, как Стерн. Фокс делает из него предшественника Пру­ста. Такая концепция ставит вверх ногами все литературно-исторические факты. Фокс проходит мимо глубин творчества Стерна, не замечая их. Он подчеркивает, например, что Стерн по­дражал Сервантесу, изображая взаимо­отношения между дядюшкой Тобл и капралом Тримом по образцу Дон Ки­хота и Санчо Пансо. Но он не видит, что Стерн неизмеримо выше простого подражания Сервантесу; он не видит, что контраст между Дон Кихотом и Санчо Паисо приобретает у Стерна со­вершенно новый и оригинальный харак­тер: каждый из братьев Шенди — Дон Кихот своих идеалов и Санчо Пансо идеалов брата.

Еще более неправильно и несправедливо подходит Фокс к Вальтер Скотту. Здесь он целиком в плену традиций школы Тэна и Брандеса. В обращении Скотта к истории он тоже видит уход от действительности; в исторических персонажах Скотта — идеализацию современного англичанина; он даже срав­нивает, между прочим, Скотта с таким реакционным романтиком, как Шатобриан. Все это показывает, что автору неясна  сущность романтики. Это типичная ошибка старого, схематического подхода к литературе. Она   тесно    связана    с упрощенческим подходом к социальной сущности сложной и полной противоре­чий эпохи   французской   революции   и господства Наполеона. Ясно, что Напо­леон — не только наследник француз­ской революции, что он является в то же    время    проводником    реакционной линии социального развития во Франции, империалистической  завоевательной  по­литики во всей Европе. Но когда Фокс говорит, что Наполеон стал «союзником и покровителем тех самых феодальных сил»,  против   которых   раньше  борол­ся, он снова    насилует    и   искажает исторические факты.   Достаточно   вни­мательно почитать Бальзака и Стенда­ля, великих историков посленаполеоновского времени, чтобы убедиться в не­правильности   такой    оценки.    Правда, Наполеон создал   свою   аристократию. Но простое сравнение двух персонажей Бальзака — наполеоновского    аристо­крата Монкорне и отпрыска старинного рода    д'Эгриньона — показывает   всю глубину   социального   различия   между этими аристократиями,  антифеодальный, капиталистический   характер   наполео­новского режима.

С другой стороны, Фокс проглядел внутреннюю противоречивость освободи­тельных войн против Наполеона, кото­рые, по словам Маркса, «носили двой­ственный характер: возрождения и реак­ции в одно и то же время» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч. Т. X, стр. 726). Маркс писал это как раз о тогдашней освободительной борьбе испанцев. Упро­щая сложные события той эпохи, Фокс совершенно несправедливо превозносит помощь, оказанную в то время англича­нами испанской освободительной борь­бе. Легко понять политическую причи­ну, побудившую Фокса к такому толко­ванию истории: это борьба против по­литики Англии в отношении республи­канской Испании. Но это доброе публицистическое намерение не умаляет зна­чения исторической ошибки Фокса. Чрезмерно упрощая социальную историю начала XIX века, он сам закрывает се­бе путь к пониманию таких литератур­ных явлений, как Скотт.

Совершенно несправедлив и ложен подход Фокса к Диккенсу, которого он рассматривает в перспективе позднейшей английской буржуазной литературы с ее полным компромиссом. Он механически противопоставляет Диккенса современной ему французской литературе. Правильное указание на превосходство этой ли­тературы над английской не должно ис­ключать справедливую оценку Диккен­са. Анализ же французского романа принадлежит к самым удачным частям книги.
Хотя Фокс и говорит мимоходом о величин русского романа, сравнивает Толстого — тоже мимоходом — с Баль­заком, но он не уделяет должного вни­мания своеобразию развития русского романа. Это жаль, прежде всего, по­тому, что связь между демократией, на­родностью и настоящим, большим реа­лизмом нигде не сказывается так ярко, как в развитии   русского   романа   от Пушкина до Горького. Кроме того, Фокс заканчивает свою книгу перепе­чаткой своей речи в память Максима Горького и правильно делает. Но так как связь Горького с предшествовавшей ему демократически-революционной, реалистической литературой не проанализи­рована в книге, включение в нее этого материала совершенно неожиданно.

Повторяем: книгу эту будут вероятно много читать, и она может оказать хо­рошее влияние. Как раз поэтому и сле­дует подчеркнуть ее слабые стороны, чтобы вызвать у читателя критическое отношение к этому хорошо написанному и во многом полезному труду.


На главную Георг Лукач Тексты