ГОСУДАРСТВО КАК ОРУДИЕ

Революционная сущность эпохи самым наглядным образом выражается в том, что борьба классов и партий не носит уже характера борьбы в рамках определенного государственного строя, а начинает взрывать его границы и перешагивает через них. С одной стороны, она выступает как борьба за государственную власть, а с другой стороны, и одновременно с этим само государство превращается в открытого участника борьбы. При этом она ведется не только против государства, но и само государство обнажает свой характер как орудия классовой борьбы, как одного из важнейших инструментов сохранения классового господства. На этот характер государства постоянно указывали Маркс и Энгельс и исследовали его во всех его взаимосвязях с процессом исторического развития, с пролетарской революцией. Не оставляя места никаким ложным толкованиям, Маркс и Энгельс заложили теоретические основы теории государства в рамках исторического материализма. Но именно здесь оппортунизм - будучи последовательным - дальше всего и отошел от Маркса и Энгельса. Ибо в любом другом пункте еще оставалась возможность, скажем, так представить "ревизию" отдельных экономических концепций, будто она в основе своей еще могла бы тем не менее как-то соответствовать сущности метода Маркса (направление Бернштейна), или же придать "ортодоксально" закрепленному экономическому учению механистически-фаталистический, недиалектически-нереволюционный поворот (направление Каутского). Что же касается тех проблем, которые Маркс и Энгельс считали основными вопросами их теории государства, то достаточно было поставить их, и это уже означало признание актуальности пролетарской революции. Оппортунизм всех господствующих во II Интернационале тенденций самым наглядным образом обнаруживается в том, что ни одно из его течений не занимается всерьез проблемой государства. Здесь - то есть в решающем пункте - между Каутским и Бернштейном нет никакого различия. Все они, без исключения, попросту принимают государство буржуазного общества. И если они его критикуют, то нападают при этом лишь на отдельные, нежелательные для пролетариата формы и способы его проявления. Государство рассматривается ими исключительно с точки зрения частных повседневных интересов, и при этом никогда не исследуется и не оценивается его сущность с точки зрения класса пролетариата в целом. Больше того, революционная незрелость и нечеткость левого крыла II Интернационала также проявляются в том, что и оно оказалось не в состоянии четко поставить проблему государства. Оно смогло лишь подойти вплотную к проблеме революции, к проблеме борьбы против государства, но не сумело - даже чисто теоретически - конкретно поставить вопрос, не говоря уже о том, чтобы практически указать на его конкретные следствия в актуальной исторической действительности.

И здесь Ленин был единственным, кто достиг теоретической высоты марксовой концепции и чистоты пролетарской революционной позиции в отношении государства. И если бы его заслуга состояла только в этом, то она уже явилась бы теоретическим достижением высочайшего ранга. Но, восстановив марксову теорию государства, Ленин осуществил не филологическое восстановление первоначального учения и не философскую систематизацию его подлинных принципов. Как и во всем остальном, он осуществил его дальнейшее развитие в область конкретного, его конкретизацию - в область актуально-практического. Ленин поставил вопрос о государстве как вопрос сегодняшнего дня для борющегося пролетариата и уже тем самым (чтобы подчеркнуть прежде всего значение только лишь этой постановки вопроса) встал на путь принципиально важной конкретизации этого вопроса. Ибо объективная возможность оппортунистического затуманивания ясной, как солнце, теории государства исторического материализма и заключалась в том, что до Ленина эта теория воспринималась лишь как общая теория, как историческое, экономическое, философское и прочее разъяснение сущности государства. Правда, уже Маркс и Энгельс увидели в конкретных революционных событиях своего времени реальный прогресс пролетарского мышления в вопросе о государстве (Коммуна); правда и то, что они со всей резкостью указывали на те ошибки, к которым ведут в руководстве классовой борьбой пролетариата ложные теории государства (критика Готской программы). Однако даже их непосредственные ученики, лучшие из вождей рабочего движения того времени, не поняли взаимосвязи проблемы государства со своей повседневной работой. Для этого в то время был нужен теоретический гений Маркса и Энгельса, чтобы даже во всемирно-историческом смысле увидеть актуальное в этой взаимосвязи с малыми битвами повседневности, и само собой разумеется, что пролетариат тем менее был в состоянии органически связать эту ключевую проблему с непосредственно возникавшими перед ним проблемами его повседневной борьбы. Проблема государства все больше приобретала характер некоей "конечной цели", достижение которой оставалось делом будущего.

Только благодаря Ленину это "будущее" превратилось в настоящее, в том числе в теоретическом отношении. Только тогда, когда вопрос государства осознается как проблема повседневной борьбы, перед пролетариатом открывается возможность уже не рассматривать капиталистическое государство (подходя к нему конкретно) как его, пролетариата, естественную, не подверженную изменениям окружающую действительность, как единственно возможный при его нынешнем существовании общественный порядок. Только такая позиция в отношении буржуазного государства дает пролетариату теоретическое бесстрашие по отношению к государству вообще и переводит его действия в этой области в плоскость чисто тактического вопроса. Нет нужды, например, разъяснять подробно, что как раз отсутствие теоретического бесстрашия по отношению к буржуазному государству в равной мере скрывается как в тактике легальности любой ценой, так и романтизации нелегальности. В обоих случаях буржуазное государство рассматривается не как инструмент классовой борьбы буржуазии, с которым следует считаться как с одним из реальных факторов силы, но не более чем одним из реальных факторов силы; почтение к нему целиком сводится к вопросу целесообразности.

Мало того, ленинский анализ государства как орудия классовой борьбы еще больше конкретизирует этот вопрос. А именно, речь идет о том, что при этом не только выявляются непосредственно практические (тактические, идеологические и т.д.) следствия исторически правильного понимания буржуазного государства, но и конкретно обрисовываются одновременно контуры пролетарского государства в его органической связи с другими средствами борьбы пролетариата. Становится ясно, что традиционное разделение труда в рабочем движении (партия, профсоюзы, различные общества) уже недостаточно сегодня для революционной борьбы пролетариата.

Становится ясной необходимость создания таких органов, которые в состоянии охватить и повести на борьбу весь пролетариат и помимо того широкие массы всех эксплуатируемых буржуазного общества (крестьян, солдат). Но эти органы, Советы, по сути своей являются - уже в рамках буржуазного общества - органами организующегося как класс пролетариата. Но тем самым ставится на повестку дня вопрос о революции. Ибо, как говорил Маркс, "организация революционных элементов как класса имеет своей предпосылкой готовое существование всех производительных сил, которые вообще могут развиться в недрах буржуазного общества".

Такая организация класса в целом - нацелена она на это или нет - вынуждена вступить в борьбу против государственного аппарата буржуазии. Здесь не остается иного выбора: либо пролетарские Советы дезорганизуют буржуазный государственный аппарат, либо же ему удается низвести Советы до видимого, кажущегося существования и обречь их тем самым на вымирание. Возникает положение, при котором либо буржуазия добивается подавления революционного массового движения и возвращения к "нормальному" состоянию, восстановления "порядка", либо же из Советов, организаций борьбы пролетариата, возникают организации его господства, его государственный аппарат, являющийся в то же время органом классовой борьбы. Даже в своих самых первоначальных, самых неразвитых формах, относящихся еще к 1905 году, рабочие Советы обнаруживают этот характер: они представляют собой контрправительство. В то время как другие органы классовой борьбы также могут быть тактически применимы в период бесспорного господства буржуазии, то есть могут работать по-революционному в этих условиях, сущность рабочих Советов состоит в том, что они выступают по отношению к государственной власти буржуазии в качестве конкурирующего с ней второго правительства. Вот почему, когда, скажем, Мартов признает Советы как органы борьбы, но отрицает их способность стать государственным аппаратом, он устраняет из теории не что иное, как революцию, реальный захват власти пролетариатом. И когда, с другой стороны, некоторые ультралевые теоретики делают из рабочего Совета постоянную классовую организацию пролетариата, намереваясь заменить ею и партию, и профсоюзы, они демонстрируют тем самым, что не понимают различия между революционной и нереволюционной ситуацией и не уяснили себе действительного назначения рабочих Советов. Они не усвоили того, что понимание конкретных возможностей рабочих Советов уже само по себе выводит за рамки буржуазного общества и открывает перспективу пролетарской революции (и поэтому рабочий Совет непрерывно убеждает пролетариат в том, что он должен непрерывно готовить себя к выполнению этой задачи); но действительное существование Советов - если оно не превращается в фарс - уже означает серьезную борьбу за государственную власть, означает гражданскую войну.

Рабочий Совет как государственный аппарат - это и есть государство как орудие классовой борьбы пролетариата. Из того факта, что пролетариат подавляет классовое господство буржуазии и стремится создать бесклассовое общество, недиалектическая - и потому внеисторичная и нереволюционная -теория оппортунизма сделала вывод, что пролетариат, подавляя классовое господство буржуазии, должен устранить любое классовое господство, что поэтому формы его собственного господства ни при каких обстоятельствах не должны стать органами классового господства, классового подавления. Эта коренная установка, если подходить к ней абстрактно, представляет собой утопию, ибо такого рода господства пролетариата никогда практически не может быть. Но если подойти к ней конкретнее и применить к современности, она означает идеологическую капитуляцию перед буржуазией. Наиболее развитая форма господства буржуазии - демократия - расценивается этой концепцией по меньшей мере как предшествующая форма пролетарской демократии, а по большей мере - как сама пролетарская демократия, в которой следует лишь - посредством мирной агитации - заботиться о том, чтобы большинство населения было завоевано на сторону "идеалов" социал-демократии. Таким образом, оказывается, что переход от буржуазной демократии к пролетарской демократии не обязательно совершается революционным путем. Революционным остается лишь переход от отсталых государственных форм к демократии, и при некоторых обстоятельствах возникает необходимость революционной защиты демократии от реакции. (Насколько неверно и контрреволюционно такое механическое расчленение пролетарской и буржуазной революции, видно практически из того, что социал-демократия нигде не оказывает серьезного сопротивления фашистской реакции и не защищает демократию революционными средствами.)

Следствие подобных воззрений состоит не только в том, что революция устраняется из процесса исторического развития, каковой предстает благодаря всякого рода грубо или тонко сконструированным смещениям как процесс "врастания" в социализм; их назначение состоит также в том, чтобы затемнить в сознании пролетариата классовый характер буржуазной демократии. И отправная точка этого обмана находится в недиалектически толкуемом понятии большинства. Поскольку именно господство рабочего класса по самой сути своей представляет интересы подавляющего большинства населения, у многих рабочих очень легко возникает иллюзия, будто некая чистая, формальная демократия, при которой в равной мере учитывается голос каждого гражданина государства, может послужить наиболее подходящим инструментом, чтобы выражать и представлять интересы совокупной общности всего населения. Но при этом упускается из вида всего лишь - всего лишь! - мелочь, а именно то, что люди - это отнюдь не абстрактные индивидуумы, не абстрактные атомы некоего государственного целого, а - все без исключения - конкретные люди, занимающие определенное место в общественном производстве, чье общественное бытие (и опосредованное им мышление и т.д.) определяется исходя из этого их положения. Чистая демократия буржуазного общества исключает как раз это опосредование: она непосредственно связывает взятого как такового абстрактного индивидуума с государственным целым (которое в этом контексте выступает столь же абстрактным). Таков основной характер буржуазной демократии, и уже благодаря этому формальному характеру буржуазное общество оказывается политически распыленным. И это означает не только явное преимущество для буржуазии, но и создает как раз решающую предпосылку ее классового господства.

Ибо нет такого классового господства (хотя любое из них построено в конечном счете на насилии), которое могло бы долго держаться только посредством насилия. Как сказал еще Талейран, "штыками можно начать все, что угодно, на них нельзя только сесть". Другими словами, господство меньшинства всегда было организовано в социальном отношении таким образом, чтобы это обеспечивало концентрацию господствующего класса, позволяло ему выступать единым и сомкнутым и в то же время дезорганизовывало и раскалывало угнетенные классы. Что же касается такого господства меньшинства, как господство современной буржуазии, то нужно всегда иметь в виду, что значительное большинство населения не принадлежит ни к одному из классов, играющих решающую роль в классовой борьбе: ни к пролетариату, ни к буржуазии; что в силу этого социальная, классовая функция, которую выполняет "чистая" демократия, состоит в том, чтобы обеспечивать буржуазии руководство этими промежуточными слоями. (Разумеется, сюда относится и идеологическая дезорганизация пролетариата. Чем дольше существует демократия в той или иной стране, чем чище формы, до которых она развилась, тем сильнее эта дезорганизация, как это яснее всего видно в Англии и Америке.) Конечно, для достижения этой цели одной политической демократии такого рода явно недостаточно. Она составляет лишь политическую вершину общественной системы, другими звеньями которой являются идеологическое расчленение экономики и политики, создание бюрократического государственного аппарата, который материально и морально заинтересовывает значительные части мелкой буржуазии в прочности государства, буржуазная партийная система, пресса, школа, религия и т.д. При этом более или менее сознательном разделении труда все они преследуют одну цель: помешать формированию среди угнетенных классов населения самостоятельной, выражающей собственные классовые интересы идеологии; связать отдельных представителей этих классов, взятых обособленно, как индивидуумов, как "граждан государства", с абстрактным - возвышающимся над классами - государством; дезорганизовать эти классы как классы, распылить их, превратив в легко управляемые буржуазией атомы.

Понимание того, что Советы (Советы рабочих и крестьян и солдат) представляют собой государственную власть пролетариата, означает попытку пролетариата как ведущего класса революции противодействовать этому процессу дезорганизации. Прежде всего он должен сам конституироваться как класс. Но вслед за тем он точно так же должен организовать для этой деятельности активные элементы промежуточных слоев, инстинктивно поднимающиеся против господства буржуазии. А одновременно с этим должно быть подорвано - как материально, так и идеологически - влияние буржуазии на остальные части этих классов. Оппортунисты поумнее, как, например, Отто Бауэр, поняли, что социальный смысл диктатуры пролетариата, диктатуры Советов в значительной мере заключается в следующем: решительно отобрать у буржуазии возможность идеологического руководства этими классами, особенно крестьянством, и обеспечить это руководство на переходный период пролетариату. Подавление буржуазии, слом ее государственного аппарата, уничтожение ее прессы и так далее составляют жизненную необходимость для пролетарской революции, ибо, потерпев первые поражения в борьбе за государственную власть, буржуазия никоим образом не отказывается от попыток снова обрести свою ведущую экономическую и политическую роль и даже остается еще в течение долгого времени более сильным классом в классовой борьбе, продолжающейся в изменившихся таким образом условиях.

Итак, с помощью системы Советов как государства пролетариат продолжает ту же борьбу, которую он раньше вел за государственную власть, против капиталистической государственной власти. Он должен экономически уничтожить буржуазию, политически изолировать ее, идеологически разложить и подчинить. Но одновременно с этим он должен стать вождем движения к свободе для всех других слоев общества, которые он вырывает из состояния подчинения буржуазии. Это означает, что для пролетариата недостаточно объективно бороться за интересы других эксплуатируемых слоев. Его государственная форма должна служить тому, чтобы отсталость и раздробленность этих слоев были преодолены путем воспитания, чтобы они были воспитаны для активной деятельности, для самостоятельного участия в государственной жизни. Одна из важнейших функций системы Советов состоит в том, чтобы связать между собой те моменты общественной жизни, которые разрывает капитализм. Там, где этот разрыв находился в сознании угнетенных классов, связь этих моментов должна быть установлена сознательно. Система Советов постоянно создает, например, неразрывное единство экономики и политики; она связывает тем самым непосредственное существование людей, их непосредственные повседневные интересы и тому подобное с решающими вопросами общественного развития в целом. Но она устанавливает также единство в объективной реальности там, где классовые интересы буржуазии смогли установить некое "разделение труда": прежде всего единство между "аппаратом власти" (армия, полиция, аппарат управления, суд и т.д.) и "народом". Вооруженные крестьяне и рабочие, выступающие в качестве государственной власти, являются одновременно продуктом борьбы, которую ведут Советы, и предпосылкой их существования. Система Советов вообще нацелена на то, чтобы повсеместно связать деятельность людей с общими вопросами деятельности государства, экономики, культуры и так далее, борясь вместе с тем против того, чтобы управление всеми этими вопросами не стало привилегией замкнутого, изолированного от совокупной жизни общества - бюрократического слоя. Доводя, таким образом, до сознания общества реальную взаимосвязь всех моментов общественной жизни (а на более поздней стадии объективно соединяя и то, что сегодня еще остается объективно разделенным, - например, город и деревню, умственный и физический труд и т.д.), система Советов, пролетарское государство выступает решающим фактором организации пролетариата как класса. То, чем пролетариат располагал в условиях капиталистического общества лишь как возможностью, только здесь вырастает до действительного существования; собственная производительная энергия пролетариата может пробудиться только после взятия им государственной власти. Но то, что верно в отношении пролетариата, верно и для других угнетенных слоев буржуазного общества. Они также могут пробудиться и подняться к активной жизни только в этой взаимосвязи, хотя и при данном государственном строе они остаются лишь ведомыми. Разумеется, при капитализме, будучи ведомыми, они были не в состоянии осознать такие процессы, как свое собственное социально-экономическое разложение, испытываемые ими эксплуатацию и гнет. Теперь же, под руководством пролетариата, они могут не только жить в соответствии со своими интересами, но и дать выход их скрытой до сих пор или же превратно использованной энергии. Их положение ведомых сказывается лишь в том, что рамки и направление их развития определяются пролетариатом как ведущим классом революции.

Положение непролетарских промежуточных слоев в качестве ведомых в пролетарском государстве, таким образом, весьма существенно отличается с материальной точки зрения от их положения ведомых в буржуазном обществе. Помимо того, существует также отнюдь не маловажное формальное различие: пролетарское государство является первым в истории классовым государством, которое совершенно открыто и без всякого лицемерия провозглашает себя классовым государством, аппаратом подавления, инструментом классовой борьбы. Только этот предельно открытый характер государства, отсутствие какого бы то ни было лицемерия делают возможным действительное взаимопонимание между пролетариатом и другими слоями общества. А помимо того это служит необычайно важным средством самовоспитания пролетариата. Ибо так же, как было бы, конечно, важно пробудить в пролетариате сознание того, что наступила фаза решающих революционных боев, что борьба за государственную власть, за руководство обществом уже развернулась, так же опасно было бы допустить недиалектическую косность в понимании этой истины. Было бы, следовательно, крайне опасно, если бы пролетариат, высвобождаясь из идеологии классового пацифизма, осознавая историческое значение и неизбежность применения насилия, усвоил бы, будто все проблемы господства пролетариата при любых обстоятельствах могут быть решены насилием. Но было бы еще опаснее, если бы у пролетариата возникло представление, будто с завоеванием государственной власти классовая борьба приходит к концу или по меньшей мере в ней наступает некое перемирие. Пролетариат должен понять, что завоевание государственной власти представляет собой только определенную фазу в этой борьбе. После завоевания государственной власти борьба становится еще напряженнее, и нет никаких оснований утверждать, что соотношение сил тотчас же и решающим образом изменится в пользу пролетариата. Ленин не уставал повторять, что буржуазия остается более сильным классом и после установления Советской республики, и после ее экономической экспроприации, и еще в то время, когда она политически подавляется. Но соотношение сил в то же время меняется, когда пролетариат приобретает новое, мощное орудие в своей классовой борьбе - государство. Конечно, ценность этого орудия, его способность разбить, изолировать, уничтожить буржуазию, завоевать и воспитать другие слои общества для сотрудничества в деятельности государства рабочих и крестьян, организовать сам пролетариат как действительно руководящий класс - все это отнюдь не обеспечивается автоматически с завоеванием государственной власти, и государство не развивается само собой как инструмент борьбы из голого факта завоевания государственной власти. Ценность государства как орудия пролетариата зависит от того, что пролетариат в состоянии из него сделать.

Актуальность революции выражается в актуальности проблемы государства для пролетариата. Но тем самым одновременно перед пролетариатом встает проблема социализма, передвигаясь из дали некоей конечной цели и обретая близость непосредственного сегодняшнего вопроса. Но эта ощутимая близость осуществления социализма опять-таки представляет собой диалектическое отношение и для пролетариата может оказаться роковым механистически-утопически воспринять эту близость как осуществленное бытие социализма только в результате взятия власти (экспроприации капиталистов, обобществления и т.д.). Маркс самым тонким образом проанализировал переход от капитализма к социализму и указал на целый ряд буржуазных структурных форм, которые могут быть искоренены только в процессе длительного развития. Ленин также со всей возможной резкостью проводит здесь линию разграничения с утопизмом. "Ни один коммунист, - говорит он, - не отрицал, кажется, и того, что выражение социалистическая Советская республика означает решимость Советской власти осуществить переход к социализму, а вовсе не признание новых экономических порядков социалистическими". Таким образом, актуальность революции означает прежде всего социализм как вопрос, стоящий на повестке дня рабочего движения. Однако лишь в том смысле, что за создание его предпосылок необходимо бороться изо дня в день, чтобы те или иные из конкретных повседневных мер уже означали конкретные шаги к его осуществлению.

Именно в этом пункте, в своей критике отношений между Советами и социализмом, оппортунизм разоблачает себя, подтверждая, что он окончательно перешел в лагерь буржуазии и стал классовым врагом пролетариата. Ибо, с одной стороны, он рассматривает все кажущиеся уступки, которые испуганная или дезорганизованная на миг буржуазия делает пролетариату, как действительные шаги к социализму. (Вспомним давно уже ликвидированные "Комиссии по обобществлению" 1918-1919 годов в Германии и Австрии.) А с другой стороны, оппортунизм третирует Республику Советов, потому что она не тотчас же воплощает в жизнь социализм, потому что она осуществляет - в пролетарских формах и под пролетарским руководством - всего лишь буржуазную революцию ("Россия - крестьянская республика", "Возвращение капитализма" и т.п.). В обоих этих случаях становится ясно, что для оппортунизма любых оттенков настоящим врагом, против которого он действительно считает нужным бороться, является не что иное, как сама пролетарская революция. И таково совершенно логичное следствие из оппортунистической установки в отношении империалистической войны. С другой стороны, Ленин был также абсолютно последователен в своей критике оппортунизма как до, так и во время войны, когда в условиях Республики Советов относился к оппортунистам, в том числе практически, как к врагам рабочего класса. К буржуазии, чей духовный и материальный аппарат должен быть разрушен, чья система власти должна быть дезорганизована диктатурой пролетариата, чтобы ее влияние не захватило колеблющиеся слои в силу их объективного классового положения, относится и оппортунизм. Именно актуальность социализма делает эту борьбу еще острее, чем она была, скажем, во время дискуссии вокруг бернштейнианской ревизии марксизма. Государство как орудие пролетариата в борьбе за социализм, как инструмент подавления буржуазии является вместе с тем его орудием, призванным ликвидировать опасность оппортунизма для классовой борьбы пролетариата, которая в условиях его диктатуры будет продолжаться с неослабевающей напряженностью.

 

Назад Содержание Дальше