Современный буржуазно-демократический гуманизм и исторический роман (окончание)

3

В крупнейших произведениях современного исторического романа явственно обозначился интерес к биографической форме. Весьма возможно, что здесь сказалась мода на всякого рода историко-биографическую беллетристику. Но если говорить о хорошей литературе, меньше подверженной влияниям моды, можно установить, что биографическая форма популярна, еще и потому, что писатели хотят представить личность великих предшественников как живой пример для нынешних борцов за гуманизм. Главное же - вся современно-гуманистическая концепция исторического взаимоотношения протагонистов и масс выдвигает биографию великих людей на первое место и способствует ее превращению "в специфическую форму нового исторического романа. Если признать, что великие личности прошлого действительно были единственными носителями исторической идеи и что исторический роман имеет своим объектом предисторию тех идей, за которые теперь идет, борьба, - естественно будет для писателя искать исторический генезис идей, а вместе с тем и ключ к современности в личных качествах исторических деятелей, которые защищали эти идеи и как бы воплощали их в своей личности.

Чрезмерно "чуткие" и торопливые критики обычно стараются немедленно же создать эстетическое обоснование для всякого нового литературного явления, то есть описать его отличительные черты и провозгласить очередную, новинку образцом, дающим критерий для суждения о всей литературе вообще. Это обыкновение началось с натурализма и дожило до экспрессионизма, неоклассицизма и пр. Мы являемся счастливыми обладателями целого музея таких заспиртованных "критериев"; но, как показывают факты, те немногие из произведений современной литературы, что пережили кратковременную моду, оказались жизнеспособными вопреки этим "принципам". Это обязывает к осторожности в теоретических новшествах; оценивая их, надо помнить о тысячелетнем опыте художественной деятельности.

Осторожность обязательна я в оценке современной моды на биографию. Задача критика, имеющего перед собой такое широкое явление литературной практики, как биографическая форма современного исторического романа, заключается (помимо оценки идейного и художественного своеобразия каждого автора и каждого произведения) в непредвзятом исследовании возможностей и границ самой формы. Теоретическая канонизация художественной практики не принесет пользы ни теории, ни практике. Нельзя и чрезмерно суживать предмет исследования; нетрудно понять, что, выводя критерии для оценки какого-либо направления исключительно из произведений, к этому же направлению принадлежащих, мы лишим себя на деле всякой возможности критически судить о литературе. Эстетика, не решающаяся поставить вопрос об основных художественно-идейных критериях литературы, о верности литературного направления или школы в целом, не имеет никакой цены.

Мы считаем поэтому необходимым, говоря о современном историко-биографическом романе, расширить круг литературных наблюдений и исследовать, как подходили к проблемам биографии великие писатели прошлых времен, как использовали они реальные биографии в своем творчестве.

Быть может, самый поучительный пример дает Гете, тем более, что этот писатель изображал некоторые проблемы и моменты собственной жизни, иногда прямо, иногда в переработанном виде. В "Поэзии и правде" есть материал "Страданий юного Вертера" и "Вильгельма Мейстера". И если мы проследим творческую историю произведений Гете, то увидим, что он, идя к художественному воплощению, удалялся от непосредственных фактов биографии; мы располагаем первым вариантом "Вильгельма Мейстера" и знаем достоверно, что он был гораздо ближе к действительной жизни Гете, чем окончательный вариант.

Нетрудно понять причину этого явления. Даже самая планомерная, сознательно построенная жизнь имеет в себе много случайностей, не поддающихся изображению; некоторые черты ума, психологии обнаруживают себя по такому поводу, который непригоден для чувственно-поэтического воспроизведения, и требуют для передачи своего действительного значения совершенно другой ситуации и совершенно другого, вымышленного повода.

Драматические коллизии не всегда развиваются в жизни соответственно своей сущности. Иногда коллизии, сами по себе не очень значительные, приводят к трагическим последствиям; иногда же совсем не происходит трагедии, которая могла бы быть единственно адэкватным выражением для начавшегося столкновения, коллизия притупляется, остается незавершенной и вызывает следствия, которые важны только для биографии, для мышления или творчества отдельного человека, но не могут быть материалом для литературной драмы.

Люди, с которыми встречается герой автобиографии, приходят и уходят случайно, история их внешних взаимоотношений никогда не соответствует их внутреннему, драматическому или эпическому значению. Поэтому Гегель совершенно правильно писал о композиционном различии биографии и эпических произведений: "В биографии индивид остается одним и тем же, но события, в которых он замешан, могут как угодно распадаться и привязывать субъекта только к своим чисто внешним и случайным моментам".

Сравните "Вертера" с аналогичным эпизодом автобиографии, и вы увидите, что Гете добавил к фактам для романа, в чем он вышел за пределы автобиографии. Он внес в конфликт социальный элемент, поднимая этим житейскую коллизию до трагической высоты. Вообще все, что в "Вертере" поражает читателя и делает этот роман неувядающим образцом искусства, "биографически неверно". Никакой рассказ биографа об эпизоде с Лоттой не мог бы хоть немного приблизиться к поэтической силе "Бартера", так как поэтическая сила была в отношении Гете к этому, эпизоду, а не в нем самом. Но и в том, что чувствовал Гете, были только зерна, зачатки, и нужна была еще большая работа поэтического воображения, нужно было завершающее, углубляющее и расширяющее поэтическое обобщение, чтобы возникли, персонажи и фабула "Вертера".

Это отношение к действительности, в том числе к своей биографии, свойственно всем великим писателям.

Действительность, взятая в целом, всегда несравненно богаче и многообразнее самого содержательного произведения искусства; поэтому ни один срисованный с натуры эпизод, ни одна точно скопированная (то есть биографически точная) деталь и т. д. не могут передать действительности в ее полноте. Чтобы достичь впечатления, соответствующего жизненному богатству, необходимо перестроить весь контекст человеческой реальной жизни, дать ей совсем иную композицию, иную структуру. Если отдельные биографические детали могут быть при этом использованы так, как они есть, без переработки, - это исключительно счастливая случайность, да и то известная переработка будет нужна, так как все, что предшествует рассказанному эпизоду или следует за ним, будет отличаться от действительной жизненной связи и потребует художественного изменения фактов, непосредственно позаимствованных из биографии.

Таковы известные нам факты из практики великих писателей. Но они служат лишь общей предпосылкой для проблемы, интересующей нас специально: проблемы о биографическом способе изображения великих исторических людей.

Гете пишет в "Вильгельме Мейстере" о многом, что позднее вошло в автобиографию ("Поэзия и правда"). Он делает своего Вильгельма Мейстера представителем тех жизненных тенденций, которые имели огромное значение в развитии самого Гете. Это проблемы тех, охвативших лучшую часть буржуазной молодежи, течений, которые вызвали новый расцвет гуманизма в литературе конца XVIII века. Поэтому Вильгельм Мейстер наделен многими индивидуальными чертами Гете и переживает ряд эпизодов его биографии. Но, не говоря уже о такого рода изменениях, какие мы указывали на примере "Вертера", Гете вносит еще одно, притом решающее, изменение в облик своего героя: он лишает его гетевской гениальности. Так же поступает Готфрид Келлер в еще более автобиографичном романе "Зеленый Генрих". Почему это? Да потому, что оба писателя видели: биографическое изображение гениальности, биографически детальное описание истории формирования гениального человека и его гениальных творений противоречит художественным средствам эпического искусства.

Задача состояла бы в том, чтобы изобразить происхождение гения, то есть сделать так, чтобы гениальный характер великого человека и его отдельные гениальные поступки и дела генетически возникли из непосредственно показанных, рассказанных, описанных жизненных фактов и эпизодов. Но здесь, как мы объясняли выше, нельзя избежать "короткого замыкания". Именно те факты, в которых выражается гениальность, которые ее воспламеняют и, как кажется, биографически и психологически определяют собой гениальные поступки, - именно эти факты бывают только поводом для того, чтобы проявились такие качества характера или совершились' такие действия. Связь между внешним доводом и гениальным делом даже в лучшем произведении будет казаться случайностью; объективный характер случайной связи между поводом и делом не поддается художественному изображению. Чем точнее исполняет писатель такую задачу, то есть чем ближе к правде он изображает подобный случай из жизни большого человека, тщательно отбирая и добросовестно изучая материал, тем очевидней будет внешний характер повода, случайность его роли для того, что всего существенней в жизни гения.

Отрицая биографически-психологическое, генетическое изображение гения в романе, мы отнюдь не отрицаем задачи генетического объяснения гениальности и не хотим превратить гения в неизъяснимое чудо. Напротив, мы исходим из того, что гений самым тесным образом связан со всей социально-экономической, политической и культурной жизнью своего времени, с борьбой современных общественных течений, с классовыми боями, с обработкой материального и культурного наследства и т. д.; гениальность проявляет себя в новом обобщении и развитии важнейших тенденций эпохи.

Но как раз эти связи не могут быть непосредственно видимы в тех фактах биографии, в тех жизненных эпизодах, которыми пользуется художественный биограф как автор человеческого образа. Извлечь эти связи на свет можно лишь посредством широкого и глубокого, обобщающего анализа эпохи. Не только изучение этих связей требует научных методов, но и адекватное их изображение в форме биографии возможно только средствами науки.

Если посмотреть с этой точки зрения на "Поэзию и правду", то станет ясно, что Гете зачастую отходит от художественного повествования, когда он хочет передать своеобразный синтез, который он вырабатывал на известной ступени своего развития, обобщая свои наблюдения над главными общественными тенденциями современности. Во всех таких случаях Гете-автобиограф пользуется средствами науки, историографии, притом доводит эти средства до высокого интеллектуального Й литературного совершенства.

Эта научность метода должна быть особенно подчеркнута, так как в наши дни становится все более модным взирать на научность с почтением, но подкреплять авторитет общепризнанных научных произведений тем, что они рукополагаются в "высокий сан" искусства.

Разумеется, знаменитые историографы часто пользовались художественными средствами; мы говорим здесь не только о прекрасном, выразительном языке, которым написаны их исследования, но и о пластических, чувственно-выразительных описаниях, о портретах, о метких сатирических или иронических наблюдениях и т. д. Но это еще не лишает эти произведения основного негативного признака науки, а именно того, что судьбы отдельных людей в их неповторимости и непосредственном переживании не служат в них средством для выявления объективных связей и закономерностей. Портрет выдающегося человека в действительно хорошем научно-историческом произведении бывает так интересен и полон потому, что личное своеобразие, интеллектуальный облик человека, своеобразие его мышления, объективная значительность его мыслей в сопоставлении с идеологическим выражением всех течений, соединяющих его время с прошлым и будущим, - все это изображено очень обобщенно, но с научной верностью и конкретностью.

Приведем, пример, показательный для задач научного биографа великого человека.

Когда Карл Маркс ввел в политическую экономию категорию "рабочая сила", заменив ею термин "труд", употреблявшийся прежде для обозначения того единственного товара, который обменивает наемный рабочий, это было переворотом в истории науки, событием всемирно-исторической значительности. Для научного биографа выяснение пути Маркса к этому гениальному открытию представляет собой одну из центральных задач. Он должен показать, как далеко продвинулась в этом направлении домарксистская экономическая наука, в каких противоречиях она запутывалась из-за неясности категории "труд", и в чем были общественные причины этой научной ограниченности. Биограф должен также показать, изучая материал жизни и деятельности Маркса, как эта проблема развилась у него до сознательной и ясной формулировки, как долго он пользовался в юности не только термином, но и понятием "труд", когда он начал вкладывать в старый термин новый, более точный и богатый смысл; биограф обязан проследить весь этот путь, пройденный гениальной мыслью Маркса.

Но если даже предположить, что момент, когда Маркс дошел до окончательной формулировки, был бы точно известен, знание и изображение этого момента имели бы весьма второстепенное значение. Объективная необходимость этого открытия определяется классовой борьбой пролетариата с буржуазией; эта борьба с исторической необходимостью вскрывает природу товара, его роль в капиталистическом экономическом строе, ведет к адэкватиому познанию основ этого экономического строя. С этой точки зрения совершенно неважно и случайно, была ли формулировка Маркса впервые высказана в разговоре с Энгельсом или возникла вовремя уединенных размышлений за рабочим столом.

В биографии каждого выдающегося человека содержится много подобных моментов, и современная биографическая беллетристика находит удовольствие в том, чтобы выдвигать на место объективных и больших общественных отношений и их объективного отражения в науке и искусстве псевдохудожественное, психологически "углубленное" изображение отдельных и случайных поводов к их внешнему проявлению. Тем более необходимо противопоставлять этой поверхностной манере задачу изображения больших и объективных жизненных связей. От пристрастия Шиллера к гнилым яблокам нет пути к его "Валленштейну", от любви к черному кофе, от монашеской скуфьи и трости Бальзака нет пути к "Человеческой комедии", и т. д.

Самые "глубокомысленные" изыскания в области любовных и дружеских союзов великих, людей тоже не приблизят нас сколько-нибудь заметно к пониманию их творчества. Напротив, если речь идет о настоящих, глубоких, значительных человеческих отношениях, то они сами могут быть лучше объяснены широким пониманием общественных явлений, чем узко биографическим, психологическим исследованием.

Маркс и Энгельс были связаны тесной дружбой благодаря революционному движению рабочего класса; эта дружба достигла такой высоты вследствие того, что оба друга целиком отдавали себя делу раскрепощения пролетариата, что оба они приложили все свои силы для выработки теоретической основы движения, для создания его руководящего центра. Только так и могли возникнуть та человеческая глубина, то неразрывное единство, которые волнуют нас при воспоминании об этой дружбе. Чем лучше мы узнаем общественные объективные причины близости Маркса и Энгельса, тем больше мы можем понять индивидуальный, человеческий характер этой дружбы. Известные нам факты их личной жизни очень существенно дополняют. наше понимание основной связи; не было бы чистейшей иллюзией, если бы мы думали, что, изображая эти отдельные жизненные факты, можно дойти таким путем до изображения подлинного содержания личной дружбы Маркса и Энгельса.

Повторяем: факты, взятые из жизни великого человека, могут в лучшем случае ознакомить с непосредственным поводом, по которому возникло гениальное деяние; но они никогда не могут образовать цепи тех действительных причин, которые обусловили гениальную мысль, гениальное решение как свое следствие и определили собой его историческое значение.

Можно возразить на это, что дела, которые совершают герои исторических романов, тоже не могут дать художнику ничего иного, как ряд таких же случайных "поводов". Но это возражение кажется основательным лишь в том случае, если упущено из виду различное значение случайности и необходимости в искусстве и жизни. В жизни значительные чувства, переживания и поступки кристаллизуются и получают внешнее выражение по случайным поводам. Но если такой же поступок вскрывает действительный характер героя художественного произведения, то хотя случайность повода, по которому он совершен, и не уничтожается, эта случайность занимает место, принадлежащее ей в самой жизни: ведь необходимость пролагает себе путь через такие случайности и в самой действительности.

Настоящий художник найдет здесь правильную пропорцию. Прежде чем привести в действие "развязывающий повод", он познакомит читателя с теми общественными условиями, в которых живет изображаемый человек, и наметит те внутренние качества этого человека, совокупность которых превращается при надлежащем поводе в действие, в поступки. (Конечно, в художественном произведении необходимость предстанет в форме более ясной и однозначной, чем это обычно бывает в жизни.)

Иначе обстоит дело с продуктом духовной деятельности великих людей. Сущность великих мыслей заключается в том, что они движут вперед завоевания человечества в той или иной области; это и дает им объективный, необходимый характер. Главное в них - более глубокое и полное соответствие объективной действительности, чем то, какое было достигнуто прежде. Следовательно, их значение может быть понято лишь тогда, когда стали понятными объективные условия, в которых появляется произведение, высказана мысль, сделано открытие. Непосредственный повод имеет здесь ничтожное значение - мы можем его знать или не знать, это не поможет и не повредит нашему пониманию. В практической жизни другое: тут знание того, что послужило поводом к поступку, как сочеталась при этом случайность с необходимостью, и нужно и полезно.

Гете сказал однажды о поэте:

Когда другие немеют от муки,
Мне некий бог дарует силу рассказать, как я страдаю.

Конечно, это относится не только к страданиям и не только к поэту: речь идет о той миссии, которая возложена на художника вообще. Гете правильно определил большую задачу, которую может выполнить только искусство: оно дает всем человеческим жизненным проявлениям более отчетливый, расчлененный, ясный и, в основном, более верный голос, чем тот, каким они сами говорят о себе в жизни. Именно вследствие этого гениальное выражение духовной деятельности лежит вне изобразительных возможностей литературы. Она может представить его. связь с жизнью, его жизненное воздействие, но не самую мысль и ее формирование.

Приведем пример. Серьезная художественная задача - изобразить, как во времена жесточайших преследований со стороны церкви люди мужественно шли на эшафот, мужественно выносили пытки инквизиторов, защищая истины естествознания, проповедуя закономерности вселенной, освобожденной от божественного призрака. В таком изображении значение, всемирно-исторических научных открытий Коперника, Кеплера и Галилея может засиять новым и ярким светом. Но самый великий и научно образованный художник ничего не может добавить от себя к закономерности, найденной Галилеем. Он не может ее изобразить, он может только вставить в свое сочинение слова или мысли самого Галилея.

Великие писатели прошлого прекрасно знали действительные возможности литературы, и они изображали духовную жизнь гениальных людей только в отраженной, косвенной форме.

Один' из современных предрассудков гласит, будто аутентичной передачей исторического факта можно добиться художественного воздействия. Этот предрассудок легче всего может показаться истиной, когда речь идет о фактах из жизни тех людей, которые любимы народом. Но здесь кроется недоразумение. Желание народа узнать как можно больше и точнее о жизни народных вождей вполне законно - и осуществить его призвана научная биография, глубокая по мысли и написанная хорошей и популярной прозой. Монтаж подлинных документов может быть для научной биографии, важной подготовительной работой, он может быть (если сделан тщательно и со знанием дела) интересен и сам по себе как пропаганда малоизвестных фактов. Но он не поможет воспринять личность народного вождя в ее жизненной целостности. Для того, чтобы создать целостный образ, одних документов недостаточно; опираясь на них, надо много шире охватить общественно-историческую действительность, надо вскрыть и изложить основные тенденции эпохи; только так можно понять и обрисовать те черты, которые сделали великого человека дорогим и близким для народных масс.

Не будем говорить о попытках написать литературно-художественную биографию Маркса, которые предпринимались бездарными и невежественными людьми; такого рода примеры не показательны для настоящей литературы. Но представим себе способного и знающего писателя, который захотел бы изобразить Маркса на основании документов и воспоминаний современников. Он опишет, как Маркс пересекает комнату по диагонали, ходит из угла в угол (эта привычка известна по воспоминаниям Лафарга), курит сигару; как на его письменном столе в беспорядке набросаны книги и рукописи (об этом тоже рассказали Лафарг, Вильгельм Либкнехт и др.). Все будет исторически точно, но приблизит ли это нас хоть да шаг к пониманию личности Маркса? Несмотря на всю подлинность описанных фактов, те же привычки, та же обстановка могли бы принадлежать и какому-нибудь другому ученому или политику. Но если писатель, кроме того, заставит Маркса говорить и использует здесь текст, опять же аутентичный, взятый из произведений Маркса, из писем Маркса к Энгельсу, Кугельману, то, разумеется, эти слова будут верны, мысли - значительны; однако их возникновение во время разговора будет неестественно, их способность воссоздать интеллектуальный облик Маркса окажется совершенно недостаточной. В оригинальном контексте - в письмах Маркса или в его сочинениях - те же мысли не только обладают большей содержательностью, но и больше передают индивидуальный характер Маркса, чем художественная обработка, где диалог (или монолог, все равно) опирается на выбранные цитаты из писем и научных сочинений.

Можно себе представить противоположный и прекрасный пример - это "Государство и революция" Ленина, где приведены те же цитаты из Маркса. Ленину, глубочайшему ученому и писателю, в равной, мере обладающему выразительностью и чувством меры, совершенно чужда претензия на "художественность" в смысле размалеванной "образами" буржуазной публицистики и историко-биографической беллетристики. Но читатель его гениального произведения находится под сильнейшим впечатлением от личности Маркса, мыслителя и политика. Почему? Конечно, потому, что Ленин, разрешая коренные задачи пролетарской революции, суммирует в своем теоретически блестящем, проницательном и популярно изложенном труде все проблемы и точки зрения, порожденные революциями XIX века. Благодаря этому мы в известной мере проникаем в процесс, совершавшийся в уме основоположника научного социализма: мы видим, как революционные события оплодотворяют мысль Маркса, разрабатывающую центральные проблемы революции, как ее смелые и всегда верные обобщения вскрывают еще почти неуловимые тенденции исторического развития, как великий ум Маркса, познавая действительность, находит в ней элементы, которые разовьются в будущем.

В таком, и только в таком, изображении создается образ Маркса как личности, потому что его индивидуальность неотделима от его научно-политической деятельности.

Удовлетворить запросы масс, написать биографию вождей пролетарской борьбы за социализм - это большая и почетная задача. Но она не может быть разрешена биографической беллетристикой или включением подлинных документов в романы. Даже биография Маркса, написанная Францем Мерингом, при всех ее идеологических ошибках, дает большее представление о личности Маркса, чем все существующие беллетристические разработки его образа.

Подтвердим нашу мысль еще одним примером. В первой статье мы цитировали замечательный отрывок из работы Ленина "Удержат ли большевики государственную власть?". Рассказ об улучшении качества хлеба после июльских дней - это не только убедительный аргумент в рассуждении Ленина; он проливает свет на индивидуальный характер ленинского мышления, приближает нас к пониманию личности великого вождя, ведущего народ к победоносной социалистической революции. Этот эпизод сразу же показывает, как чутко относился Ленин к самым, казалось бы, незначительным фактам народной жизни, с какой молниеносной быстротой и безошибочной правильностью он обобщал непосредственные данные общественного опыта в широких выводах, открывающих дальнейший путь революции. Но нельзя забывать, что огромная сила этого эпизода связана с тем, что он включен в цепь ленинских мыслей. Если отделить его от того, что оказано раньше и позднее, он был бы содержателен и интересен, но не имел бы такой огромной, волнующей, поражающей силы непосредственного воздействия.
Этот эпизод у Ленина вполне закончен. Что случилось бы, если бы писатель захотел его обработать беллетристически? Он дал бы, прежде всего, описание комнаты, где живет рабочая семья, потом рассказал бы, как приходит жена, накрывает на стол, кладет хлеб, муж обращает внимание на то, что хлеб хорош, и бросает замечание об июльской демонстрации; непосредственно за этим последовали бы глубокие мысли Ленина. - Очевидно, что на первый план здесь выступит "случайность" того повода, по которому высказаны мысли Ленина, появится целый ряд незначащих деталей, а то, что действует так увлекательно в тексте самого Ленина, потускнеет, потеряет внутреннюю энергию.

Не значит ли это, что великий исторический человек вообще не может быть изображен художественно? Конечно, нет.

В двух первых статьях мы уже говорили, что "всемирно-исторический индивид" необходим в историческом романе как композиционно-второстепенная фигура и в исторической трагедии - как главный герой. Утверждение, что эпически-биографическое изображение великих людей неизбежно содержит в себе большие недостатки, обосновывает теперь ту же мысль негативным аргументом.

Почему образы великих людей так хорошо удавались классикам исторического романа и исторической драмы? Потому, что они изображали великих людей, исходя из их конкретно-исторической миссии, из совокупности объективных общественно-исторических условий их деятельности.

Теоретические представления писателей-классиков во многом были ложны или наивны. Но эти писатели понимали значение и задачи великой личности в истории благодаря тому, что они широко и глубоко изучали данные общественного опыта. Большие кризисы, исторические коллизии человеческого общества они рисовали на основе этого опыта. "Всемирно-исторические индивиды" в их изображении чувственно, пластически воплощают в своей личности борющиеся общественные силы. Классики исторического романа давали широкую и богатую картину народной жизни и представляли историческую личность как высшее обобщение существенных тенденций переломных моментов в истории народа. Генетическую определенность "всемирно-исторические индивиды" получают в классических романах благодаря тому, что тенденции народного движения и его врагов образуют развитую и конкретную основу этих романов.

Только так можно выразить то новое, то качественно особое, что дает личность великого человека. Мы чувствуем напор народных сил, выливающихся в различные формы, но стремящихся в ©дном направлении;, мы чувствуем что этому народному течению недостает адэкватного, обобщающего выражения, без которого силы не могут объединиться и осуществиться в действии. И лишь тогда, когда выступает "всемирно-исторический индивид" и находит (в соответствии с конкретными общественными отношениями и своими личными данными) ответ на самые насущные вопросы,, мы реально ощущаем нарождение нового этапа в развитии человечества и живо себе представляем личную роль великого человека в произошедшем сдвиге.

При этом способе изображения становится на свое настоящее место и тот случайный повод, благодаря которому новое историческое содержание выразилось в словах или действиях. Сама необходимость его выражения возникает из сложного единства народных стремлений, множества разрозненных фактов народной жизни, не имеющих непосредственной и психологической связи друг с другом. Поэтому нет надобности, чтобы и отдельные случаи, выражающие различные ступени конкретного проявления исторической необходимости, были изображены, в непосредственной взаимной связи и последовательности. Требуется лишь одно - чтобы сложные и скрытые пути, по которым идет действие, показывали объективную внутреннюю диалектику развития.

Нетрудно понять, какая сторона мировоззрения современных писателей мешает создавать художественные композиции в таком роде.

Отчуждение интеллигенции от народа, обусловленное капитализмом, возрастающая непонятность движущих общественных сил для людей, живущих такой жизнью, как буржуазные литературные специалисты, неизбежно ведут к тому, что мировоззрение писателей подчиняется той же тенденции, которая господствует во всей буржуазной идеологии в период империализма: кратко говоря, это тенденция проявляется в том, что из всего богатства сложнейших жизненных определений и связей признается существенной только непосредственная причинная связь между двумя явлениями, тесно соприкасающимися в пространстве и времени.

Неудовлетворенность познавательной ценностью такой концепции встречается нередко; однако это неудовлетворенность приводит большинство буржуазных идеологов времен упадка не к углублению философских принципов, не к открытию реальных сложных зависимостей, а к сомнению в истинности даже непосредственных причинных связей (например, Эрнст Мах) и отсюда - к более или менее мистическому взгляду на общество и его историю в целом.

Классики исторического романа в философском отношении стояли очень часто на сравнительно невысокой ступени, но их близость к народной жизни и их большой общественный опыт помогали им изображать действительные отношения и связь вещей, выходящие за узкие рамки непосредственной каузальности. В противоположность классикам, писатели, оторванные от народной жизни, в лучшем случае держатся, как за наиболее достоверное средство познания, за изучение непосредственных причинных связей и, вследствие этого, приходят к индивидуально-психологической обусловленности, которая, в свою очередь, заставляет их выбирать биографическую литературную форму.

В классическом историческом романе, соответственно его основной концепции, великие исторические личности почти никогда не развиваются на наших глазах. Развитие, генезис "всемирно-исторических индивидов" происходит в народе. Великие люди всегда появляются, как показали Бальзак и Скотт, именно там, где объективная необходимость, созданная народным движением, властно требует их появления, я тогда они выступают перед нами как законченные, сложившиеся люди, как обобщение и высшее сознательное выражение тех сил, которые их вызвали. Подобно тому, как гомеровские герои превосходили окружающих телесной силой, они превосходят своих единомышленников духовной мощью. Но их историческое значение состоит именно в том, что они возвышаются над народом лишь в той мере, какая необходима для тесной связи с ним и для того, чтобы дать ответ на конкретные запросы самого народа. Таким образом, подлинному величию чужда безграничность, непомерность. Вих-Иян-Вор и Роб Рой (у Скотта) умственно возвысились над клановыми предрассудками своих сотоварищей; но, если бы у них не было общего с ними жизненного чувства и, вместе с тем, известной ограниченности, они бы не могли быть вождями кланов.

Широкая общественно-историческая основа позволяет классическому искусству вводить в роман образы великих людей, законченными с первого же момента, и достигать того, чтобы они в то же время производили впечатление живое и органическое. Внутреннее движение, присущее им самим, их развитие в процессе развертывания художественного действия - это раскрытие имение тех личных качеств, которые сделали их представителями больших общественных движений. Исполнение своей исторической миссия, отказ от нее или неспособность ее исполнить - это, в сущности, производит гораздо большее впечатление внутреннего развития, чем генезис в психологически-биографическом смысле.

В большинстве классических романов "предистория" великих людей (то есть та часть их жизни, которая предшествует времени действия романа) вообще не рассказана; из отдельных намеков, рассеянных там и здесь, мы узнаем лишь то, что необходимо для понимания их поведения и взаимоотношений с людьми, с которыми они встречаются по ходу действия. Если же рассказывается о развитии самого великого человека, то лишь тогда, когда мы уже хорошо его знаем по его действиям, по отношению к нему других персонажей, - в этом случае ознакомление с прошлым имеет совершенно особый характер: оно дается в форме отдельного рассказа, вставленного в главную повествовательную линию, и этот рассказ сообщает нам, как сложились те черты характера великого человека, которые мы уже знаем. Эта ретроспективность тоже принадлежит к числу художественных средств, при помощи которых случайности ставятся на свое законное место.

Изображение "всемирно-исторических индивидов" с точки зрения их соответствия или несоответствия возложенной на них исторической задаче освобождает художественные образы от мелочности и анекдотичности биографической формы романа, не вредя при этом человеческой живости их личной судьбы. Ведь эти люди потому и стали "всемирно-историческими", что их глубоко личные черты, их личные страстные желания неразрывно связаны с теми историческими задачами, которые они должны осуществить, и главная их личная страсть устремляется к той же цели. Вследствие этого выполнение своей миссии или бессилие ее довести до конца сосредоточивают в себе все существенное, что мы хотим и должны знать о великой личности. Большой художник, который видит в истории не абстракцию, а сложную историю народной судьбы, находит способы такого изображения центральной жизненной задачи великого человека, которые необходимы для того, чтобы выразить различные и многообразные черты era личности. Но, как мы разъяснили, ссылаясь на суждение Отто Людвига о Скотте, большой художник остановится только на значительных чертах. Нет надобности сооружать для исторического деятеля пьедестал, чтобы он производил впечатление величия; сами события поднимают его, принуждая взять на себя великую задачу. В произведении он выступает только в значительных ситуациях, и ему остается поэтому лишь свободно проявлять свои личные качества, чтобы быть достойным уважения, любви или удивления.

Этот способ изображения, противоположный биографическому, дает также и художественный ответ на вопрос, почему в определенном общественном событии руководящая роль принадлежит определенному человеку.

Энгельс исследует в одном из своих писем диалектику случайности и необходимости и конечную историческую победу экономической необходимости:

"Здесь мы подходим к вопросу о так называемых великих людях. То обстоятельство, что вот именно этот великий человек появляется в данной стране, в определенное время, конечно, есть чистая случайность. Если мы этого человека вычеркнем, то появляется спрос на то, чтобы заместить его кем-нибудь, и такой заместитель находится, - хорошо или плохо, но с течением времени находится. Что Наполеон был вот именно этот корсиканец, что именно он был военным диктатором, который стал необходим французской республике, истощенной войной, -это было случайностью. Но если бы Наполеона не было, то роль его выполнил бы другой. Это несомненно, потому что всегда, когда такой человек требовался, он находился: Цезарь, Август, Кромвель и т. д."[1].

Дальше Энгельс иллюстрирует свою мысль примером возникновения исторического материализма и значения в этом процессе личности Карла Маркса.

Биографическая беллетристика, исторический роман в биографической форме, сознательно или несознательно, ставят себе неразрешимую задачу: устранять неустранимую случайность. Личность исторического человека они представляют прежде всего с точки зрения его великого призвания, и внутреннее, психологическое доказательство призвания должна дать его биография; благодаря этому неизбежно возникает неестественная патетика, ходульность, без которой образ кажется недостаточно высоким; личное призвание к великим делам преувеличенно подчеркивается, в то время как объективные, действительные условия и основания исторической миссии остаются не изображенными.

Научная историография и, вместе с ней, научная биография ведших людей принимают такие явления, как факт, во всей их жизненной случайности. Они не задаются целью как-нибудь затушевать случайность факта, но объясняют его предпосылки и следствия, показывают его необходимость с точки зрения общего хода исторического развития. Поэтому научная биография исследует и излагает, прежде всего, факты общественной, художественной, научной, вообще духовной деятельности исторического человека; теоретическое значение и историческое место его должны быть научно определены, - только на этой основе личные качества "всемирно-исторического индивида" могут быть вполне понятны читателю.

Классический исторический роман тоже исходят из того факта, что в кризисах, которые в прошлом переживал народ, ведущая (полезная или вредная) роль принадлежала определенным выдающимся людям. Если будет показано, что это именно те люди, от кого массы ждали ответа на вопросы, возникающие в самой жизни, если будет показано, что блестящие качества, большие человеческие возможности и слабости этих людей сотканы из того же материала, что и само народное движение, - тогда сложная ткань романа даст художественный ответ на вопрос, почему именно этот человек получил такое значение именно для этого времени. Случайность здесь не устраняется - нет даже попыток ее устранить. Произведение только отражает, правдиво и глубоко, как случайность сплетается в исторической жизни с необходимостью. Таким образом, случайность здесь "снимается" (в том же смысле, в каком она снимается реальной историей); мы узнаем, как конкретные общественные силы определенного периода сконцентрировались в судьбе определенного индивида.

Было бы несправедливо думать, что лучшие из наших литературных современников не видят связи между народными движениями и большими историческими фигурами. Генрих Манн, например, прямо говорит о правильном понимании их взаимозависимости устами одного из персонажей романа "Генрих IV".

"В итоге, - сказал Агриппа д'Обинье, едучи с ним рядом, - в этой толпе ты, принц, не больше того, чем сделал тебя наш народ. Потому-то ты все-таки можешь быть выше его, ибо творение стоит нередко выше, чем сам художник, но горе тебе, если ты станешь тираном!"

К сожалению, эти правильные мысли остаются отдельными замечаниями и не имеют большого влияния на композицию и развитие всего романа.

Генрих Манн чувствует (быть может, сильнее, чем другие современные писатели) эту зависимость и необходимость ее изображения; поэтому он и наделил своего Генриха IV национальными чертями французского народа и изобразил эти черты так привлекательно. Во всех сценах, где Генрих IV непосредственно соприкасается с народом, народная сущность героя проявляется естественно, просто и художественно убедительно. Но такие эпизоды - самые сжатые в романе, и они по большей части представляют собой комментарий к образам, а не сами образы.

Это, конечно, законное право каждого эпического писателя: попросту невозможно, хорошо вести рассказ, если не прибегать к комментариям, которые обобщают второстепенные события, произошедшие в недолгий срок, и вообще незначительные детали. Но всегда бывает очень показательно, что является предметом обстоятельного повествования и что передается в форме сжатого реферата. В "Генрихе IV" на долю народа почти всегда выпадает реферат; там же, где о народе рассказано по-настоящему, он остается участником лишь отдельных эпизодов. Вот пример из юности Генриха. Писатель сообщает:

"Он спал, когда приходилось, на сене со своими людьми; как и они, не снимая одежды, умывался не намного чаще, ругался, как они".

Затем Генрих Манн переходит к выпуклому, подробному изображению отношений Генриха IV с Кондэ и Колиньи, хотя он отлично знает, что глубочайшая причина различия между Колиньи и Генрихом IV коренится в новом отношении последнего к народу.

Литературная концепция "Генриха IV" не дает возможности развить черты народности в характере главного действующего лица; народ, его радости и печали, его стихийные и осознанные стремления могут быть изображены в этом романе вследствие его биографической формы лишь постольку, поскольку с ними непосредственно сталкивается центральный герой. Разумеется, что при этом условии даже те народные течения, которые тяготели к Генриху, подняли его на такую высоту, дали ему победу в опасных положениях, приходится изображать настолько кратко, что победа Генриха не находит себе реального, конкретного объяснения в самой жизни французского народа. А биография и психология героя, как бы они ни были великолепны сами по себе, это слишком узкий и слабый базис, чтобы выдержать тяжесть Vex больших исторических фактов, которыми их нагрузил художник.

Концепция "Генриха IV" близка в этом смысле к роману Фейхтвангера о Иосифе Флавии. И там в разговорах действующих лиц (особенно в спорах Иосифа с Юстом из Тивериады) неоднократно высказываются верные мысли. Эти диалоги написаны с большой выразительностью и психологически правдиво. Но когда Фейхтвангер переносит, своего героя, с его весьма компромиссным мировоззрением, в накаленный революционной страстью Иерусалим и заставляет Иосифа стать во главе воинственно-националистической партии, он берется за такую задачу, которая не может быть выполнена биографическим методом с достаточной убедительностью и без снижения человеческой значительности героя.

Представьте себе такой же эпизод, но изображенный в классическом духе. Ряд живых человеческих образов дал бы нам широкую картину расслоения еврейского народа на партии и течения. Мы были бы увлечены политической и человеческой стремительностью решительного восстания борцов за национальную независимость, и соприкосновение Иосифа с этим потоком народной жизни могло бы объяснить и оправдать переворот во взглядах и поведении Иосифа.

Но Фейхтвангер изображает народное движение очень Отвлеченно и общо. Нам показаны в конкретной форме- только встречи Иосифа с представителями иерусалимской консервативной храмовой аристократии. Поэтому его переход на новые позиции имеет неприятный привкус ловкого хода, предпринятого карьеристом, разочаровавшимся в своих расчетах. Тот же привкус ощущается и в других жизненных кризисах, которые переживает этот герой.

Защитники биографической формы исторического романа, быть может, нам возразят, что мы знаем слишком мало о людях того времени, чтобы дать их живые образы. Но такой довод несостоятелен. Если речь идет об историческом периоде, народная жизнь которого нам совсем или почти совсем неизвестна, то по отношению к нему надо признать справедливым указание Сент-Бева (по поводу "Саламбо" Флобера), что такой период вообще не может быть возрожден искусством. Великая задача исторического романиста в том ведь и состоит, чтобы силой художественного воображения создать такие образы людей, которые воплотили бы в себе внутреннюю народную жизнь, бурлящие в ней страсти и течения.

Но бывают случаи, когда "неизвестный" материал может стать известным. Историографы прежних лет, стоявшие на точке зрения господствующих классов, пренебрегали существенными моментами народной жизни, иногда даже сознательно их замалчивали или клеветнически искажали. Исторический роман, мощное художественное оружие защиты человеческого прогресса, должен восстановить эти движущие силы истории в их действительном значении и возродить их к новой жизни в современности. Классический роман эту задачу выполнял. Исторический роман гуманистической литературы наших дней тоже видит в ней свою главную цель; он тоже защищает прогресс человечности от империалистической клеветы, от фашистских попыток окончательно унизить и уничтожить все подлинные культурные ценности. Но антифашистский роман подходит к этой задаче еще слишком отвлеченно.

Из жизненных обстоятельств, в которых находился высший слой интеллигентов империалистического периода, естественно вырастала вера в то, что отъединенный от общества, оппозиционный к обществу интеллигент - это и есть истинный носитель гуманистических идеалов. В тех общественных условиях естественно было и отягощение гуманистических взглядов либеральной традицией отчуждения от народа, либеральным искажением правильного отношения к народу. Поворот в мировоззрении, общем и политическом, который совершили в последние годы западные демократические писатели (и прежде всех Генрих Манн), увел их далеко от этих либеральных традиций. В проблемах, которые они сознательно себе ставят в своих исторических романах, этот поворот сказывается с полной отчетливостью (опять же ясней всего у Генриха Манна). Но биографическая концепция исторического романа, коренящаяся в пережитках старых представлений о прогрессе и гуманизме, является препятствием к тому, чтобы новое, революционно-демократическое жизненное чувство писателей выразилось в их произведениях адэкватно и с полной силой. Вместе с полным преодолением либеральных традиций, - которым уже сейчас в творчестве лучших писателей противостоят возрастающая близость к проблемам народной жизни, чуткие внимание к особенностям этой жизни, в историческом романе опять восторжествует художественное воображение; а когда этот дар овладеет душой художника, биографическая форма романа, народившаяся в последние годы на Западе, тихо окончит свои дни.

Биографическая форма выражает то отношение к жизни, при котором человеческий прогресс замечается исключительно (или преимущественно) в области идей, а главными, если не единственными носителями этого прогресса кажутся более или менее изолированные великие исторические фигуры. Отсюда возникает и неразрешимая художественная задача - детальное изображение частной жизни человека непосредственно связать с зарождением больших (иногда даже раздутых до "вневременности") идей.

Так как мы говорим о крупных писателях, не требуется кропотливого анализа, чтобы показать, как хорошо они всегда изображают частную жизнь. В этом отношении, например, романы Лиона Фейхтвангера достигают незаурядной психологической точности и глубины.

Особая значительность Генриха Манна должна быть подчеркнута" и здесь; она сказывается уже в самой концепции героя. Его Генрих IV в гораздо большей степени конкретный человек, сын своей страны и своего времени, чем герои других современных писателей, и связь этого героя с народной жизнью тоже, как мы показали, гораздо шире и крепче, чем у героев других произведений, изданных в последние годы. Благодаря этой своей связи с народной жизнью Генрих IV стал прекрасным образом: он исполнен личного очарования, честности, мужества, ума, лукавства; обладает способностью говорить с любым человеком на свойственном тому языке; у него есть теоретическая и политическая прозорлизость; он человечен, терпим, но преследует свою великую цель с непреклонной волей. Воспитание Генриха, легкомысленного и легко живущего юноши, которого столкновение с жесткими жизненными фактами превращает в представителя всего лучшего и подлинно народного во французском народе, тоже написано поэтически красиво н увлекательно. Генриху Манну удалось изобразить это развитие психологически правдиво, не впадая в тон поучения и не сбиваясь на педантичную прямолинейность: Генрих IV восходит к своей человеческой зрелости запутанным путем, проходит через множество сомнений, разочарований и заблуждений.

Уже из сказанного видно, что роман Генриха Манна принадлежит к лучшим образцам современной литературы. Но надо еще добавить, что Генриху Манну удалось создать положительный образ - образ, в котором сосредоточены многие из человеческих качеств тех борцов, которые на протяжении веков развивали культуру вопреки реакции, и защищают современную культуру против натиска фашистского варварства. Портрет Генриха IV - замечательное произведение искусства.

Однако задача романа не может быть исчерпана созданием портрета, пусть даже замечательного. В этом романе Генрих Манн ставит себе целью изобразить большой поворот в истории французского народа. Этот поворот выразился в переходе Генриха IV в католицизм и в установлении религиозной терпимости, которая прервала гражданскую войну между гугенотами и католиками, длившуюся из поколения в поколение; начался период, которому Франция обязана своим позднейшим колоссальным подъемом во времена Людовика XIV. Между тем исторический поворот изображен Генрихом Манном несравненно слабее и бледнее, чем портрет короля Генриха IV.

Историческая новизна и значительность короля Генриха IV заключались в том, что он перестал быть вождем только одной партии, гугенотов, а с помощью гугенотов и всех прогрессивных элементов страны добился национального сплочения Франции. Но эта историческая новизна изображена писателем чересчур отрывочно. Биографически-психологическая концепция романа позволяет новым общественным принципам проявляться только эпизодически, да и то лишь в форме уединенных размышлений героя.

Правда, биографические факты подготовляют читателя к восприятию исторического поворота.

Генрих, вскоре после отравления его матери, тайно встречается с Колиньи. Адмирал говорит о парижанах:

"- Нас ненавидят, потому что ненавидят религию. "И это, видимо, потому, что вы слишком часто позволяли грабить",-добавил про себя Генрих, вспоминая простую харчевню. - До этого никак нельзя было доводить, - сказал он. - Все мы французы.
Колиньи отвечал: - Но одним уготовано небо, а другим - проклятие. Так это будет и впредь - ведь недаром же ваша мать-королева жила и умерла в этой вере.
Сын королевы Жанны опустил голову. Нечего было возразить, раз великий соратник его матери воззвал к ее памяти. Оба они, старик и покойница, были вместе против него, они были современники, отличались одинаково непоколебимой твердостью взглядов".

Полная чуждость Генриха и Колиньи здесь очень ясна, тем более, что уже в одной из предшествующих сцен, в харчевне, Генрих Манн показал своему Генриху IV живую картину ненависти парижан. Но и здесь их противоположность выражена в мыслях про себя, а дальше она превращается уже в немой аккомпанемент начинающемуся с этого места очень живому и широкому рассказу о переживаниях Генриха во дворце. И даже после его бегства от двора, во время открытой борьбы против него, эта противоположность живет только в уединенных размышлениях одинокого гения, которого чудесная сила истории сделала предводителем целого народа.

"Вождем протестантов он должен был быть: им стал теперь вместо него другой, его двоюродный брат Кондэ, который раньше поспел. Этот ревностен, тороплив и не видит ничего дальше борьбы партий.

Глупой башке доверились вы, добрые люди истинной веры! Этот все еще живет во времена господина адмирала. Не понимает, что было бы одно н то же - поделить королевство ради религии или же разодрать его ради собственной выгоды, как хочется непоседе".

Времена адмирала Колиньи прошли: вот большая историческая истина, которую хочет изобразить Генрих Манн. Ведь только эта смена эпох делает возможным, чтобы мысли Генриха IV не остались мечтами эксцентричного и одинокого чудака, а победоносно главенствовали в гражданской войне и стали путеводной нитью для целого периода, притом периода расцвета во французской истории. Секрет победы Генриха IV заключается в том, что он, как и всякий исторически замечательный человек, понял мощное стремление народа к изменению всей жизни, дал этому стремлению сознательную форму и помог претворить его в действие.

Но, как было сказано, этот исторический поворот остается у Генриха Манна только фактом биографии Генриха IV. Поэтому его победа производит далеко не такое сильное впечатление, как его психологическое развитие и воспитание характера. Мы не считаем нужным еще раз подробно доказывать, что причина этой слабости хорошего романа заключается в чрезмерной узости биографически-психологического принципа; если нам говорят, что личные взгляды одинокого гениального человека своей собственной силой побеждают все преграды со стороны друзей и врагов, то, как бы эти его взгляды ни были верны и глубоки, такой рассказ вряд ли может быть убедительным.

Победа идеалов Генриха IV была бы убедительна лишь в том случае, если бы автор создал живые образы людей, более или менее сознательно, более или менее решительно идущих в том же направлении, что и сам герой; тогда герой воспринимался бы нами как предводитель, объединяющий все разрозненные усилия. Различие между периодом адмирала Колиньи и Генриха Наваррского предстало бы тогда, как две ступени в развитии французского народа. А этого в романе Генриха Манна нет и вообще в биографическом романе быть не может, как бы ни были психологически тонко изображены краткие моменты, когда вспыхивают, сталкиваясь друг с другом, различные темпераменты и противоположные взгляды - Генриха и его матери, Генриха и адмирала.

Прогрессивные исторические тенденции французского общества того времени могут быть увидены, даже в некоторых сторонах жизни господствующих слоев. Но абстрактно-гуманистические предрассудки заставляют Генриха Манна подходить с предубеждением к исторически относительным формам прогресса. Он не видит, что торжество религиозной терпимости было шагом к установлению абсолютизма, который играл тогда для Франции прогрессивную роль, что преодоление режима Колиньи было этапом в борьбе абсолютной монархии против феодализма. Эта борьба шла во Франции очень сложным и неровным путем. Несомненно, уже перед Екатериной Медичи вставали такие вопросы и задачи, которые позволяют ее признать объективной предшественницей Генриха IV: мы говорим о, том времени, когда она использовала гугенотов для того, чтобы лишить Гизов их преимуществ, и, опираясь на буржуазного канцлера и партию "политиков", пыталась установить равновесие двух крайних религиозных партий ради упрочения абсолютизма.

В данной связи нет необходимости говорить об исторических причинах, обусловивших крушение планов Екатерины Медичи. Но надо отметить существенное обстоятельство: в романе Генриха Манна нет даже упоминания о партии "политиков" и о канцлере Ль'Опи-тале. Понятно, почему этих фактов нет - они выходят за рамки непосредственной биографии героя; но вследствие этого гению Генриха полностью приписано то, что было на самом деле одной из важнейших тенденций времени и реальной предпосылкой для победы Генриха.

Узость и отвлеченность общей концепции, просветительские предрассудки писателя не позволяют ему создать исторически правдивый образ Екатерины Медичи. Эта королева у Генриха Майна - сильно стилизованная, фантастическая фигура, нечто вроде ведьмы, воплощающей в себе принцип зла. Это характерно для тех границ, в которые неизбежно заключен даже талантливый исторический роман-биография: образы людей упрощаются, теряют свою конкретную и внутренне подвижную диалектику; все они только планеты, вращающиеся вокруг героя-солнца.

Слабые стороны "Генриха IV", романа выдающегося, должны быть отмечены именно потому, что они вовсе не свидетельствуют о недостатке художественного дарования у автора; напротив, как мы уже говорили, этот роман показывает, что Генрих Манн достиг большой художественной зрелости вообще и, в особенности, умения создавать живые образы людей. Но форма романа-биографии ограничивает реализацию художественных возможностей Генриха. Манна. Благодаря ей узко биографические, персонально-психологические черты приобретают несоразмерно большое значение, а значение настоящих движущих сил истории преуменьшается. Это неправильное распределение препятствует тому, чтобы главное содержание романа - большой исторический переворот - выявилось с подлинной пластичностью и яркостью.

Ложность пропорции отражается и на психологической обрисовке характеров; здесь тоже черты, менее существенные для основной линии развития, берут перевес и, в известной мере, сводят характеристику людей к описанию неподвижных состояний, вообще присущих человеку. Это недостаток, общий всем биографическим романам; с ним связано слишком суммарное изложение всего, что относится к душевным кризисам, к изменениям психологии, отражающим кризисы и перемены в объективном мире.

Лучшие из современных писателей не хотят, чтобы психология получала перевес в их произведениях, они стараются изобразить психологическое развитие своих героев посредством их действий. Это очень здоровая, прогрессивная тенденция современной литературы. Но биографическая форма мешает и здесь, настойчиво возвращая героя к одиноким размышлениям, кропотливому анализу и самоанализу. Вполне оправданный протест против психологизма буржуазно-декадентской, литературы переключается в этом случае в искусственное урезывание критических моментов, в обеднение отдельных человеческих фигур и произведения в делом.

Повторяем: уклончивость и вялость, которые проявляются именно там, где писатели хотят изобразить большие исторические перемены, отраженные в жизни героев, объясняются не индивидуальным художественным малосилием; но это и не случайность, а неизбежное следствие самой формы биографического романа. Точнее: это следствие того мировоззрения, тех тенденций, которые пока еще заставляют даже очень крупных писателей избирать для исторических романов форму биографии.

4

Все вопросы содержания и формы современного исторического романа на Западе концентрируются вокруг вопроса о культурном наследстве. Нет в этой области ни одной глубокой эстетической проблемы, ни одной подлинной эстетической ценности, которая не определялась бы усилиями ликвидировать политические, идеологические и художественные влияния периода буржуазного упадка, борьбой за возобновление традиций, выработанных в великие прогрессивные периоды, за возрождение революционного демократизма, художественного реализма и народности. Это по-новому ставит вопрос об актуальном значении классической формы исторического романа.

Самая постановка этого вопроса в нашей работе и его анализ показывают, надеемся, как мало можно считать классическую форму "чисто эстетической" проблемой. Развитие исторического романа служит отличным доказательством того общего положения, что за чисто формальными, на первый взгляд, опорами скрываются серьезнейшие вопросы самой жизни и ее идеологического отражения. (Это, конечно, не относится к дискуссиям между современными формалистскими "школами".) Даже вопрос о том, можно ли считать исторический роман особым жанром, со своими собственными, особыми художественными закономерностями, или следует признать, что нет принципиальной эстетической разницы между историческим и всяким другим романом, - даже этот вопрос нельзя разрешить иначе, как в связи с постановкой основных общеидеологических и политических проблем определенной эпохи.

Мы убедились, что решение всех эстетических вопросов зависит от отношения писателя к народной жизни. Принятие классических традиций исторического романа или отказ, от них - это вовсе не художественно-ремесленная задача. Дело не в том, что Вальтер Скотт или Манцони стоят, как художники, выше наших современников; главное и решающее здесь то, что Скотт и Манцони, Пушкин и Лев Толстой понимали народную жизнь и изображали ее более исторично и человечно, чем даже самые крупные демократические писатели-гуманисты наших дней. И если классическая форма исторического романа адэкватно выражала жизненное восприятие авторов, то есть и фабула и композиция этих романов были предназначены для того, чтобы пластически изобразить существенность, богатство и многообразие народной жизни, как основу всех исторических перемен, то в исторических романах наших выдающихся западных современников мы видим на каждом шагу разлад между осознанным мировоззрением, жизненным чувством писателя и средствами художественного выражения.

Поэтому критика современной литературы, основанная на изучении классических образцов, с одной стороны, и закономерностей эпической и драматической формы, с другой, - вдвойне оправдана.

Установление непреложного факта, что такое-то литературное направление должно было возникнуть и возникло в определенных общественных условиях, что оно является необходимым продуктом экономических условий и классовой борьбы своего времени, еще не дает критерия для эстетического суждения.

Исторический роман художественно отражает движение исторической действительности, и критерий для оценки его содержания и формы должен быть взят из той же действительности - из жизни народа, из ее развития, проходящего через ряд кризисов.

Анализируя известный период литературы, мы сталкиваемся, скажем, с тем фактом, что даже самые выдающиеся писатели этого времени, такие, как Густав Флобер или Конрад Фердинанд Мейер, ограничены начавшимся упадком своего класса, не обладают способностью видеть подлинную народную жизнь и понимать ее неисчерпаемо богатое содержание и создают "новую форму" исторического романа на основе такого обедненного восприятия современного общества и его корней. Может ли марксистско-ленинская критика удовлетвориться генетическим, общественно-историческим объяснением этого явления и не итти дальше? Нет, она Должна также оценить его с эстетической точки зрения, на основании своих высоких требований к художественно-реалистическому отображению мира.

Но и провозглашением права на критику и даже "а осуждение художественной продукций целого периода (причем, само собой разумеется, такое осуждение не только не отрицает исторической необходимости декаданса, а, напротив, исходит из ее признания) проблема оценки современного исторического романа еще, конечно, не разрешается: ведь между литературной продукцией выдающихся авторов современного исторического романа и типичными романами времен буржуазного упадка есть огромная идеологическая разница, даже противоположность. Следовательно, оценка современного романа - задача чрезвычайно сложная.

Современный роман далеко не так чужд классическим принципам, как буржуазный роман середины и, в особенности, конца XIX века.

Классический и современный гуманистический романы во многих отношениях, в очень важных моментах как бы перекликаются между собой. И тот и другой стремятся изобразить историческую жизнь народа в ее движении, объективной правде и, в то же время, в ее живой связи с современностью. Активное отношение к современности, усилия построить общее реалистическое мировоззрение на основе живого участия в политической борьбе еще больше сближают сегодняшнюю литературную продукцию западных гуманистов с историческими романами классического периода.

Но эта связь очень непроста. Характернейший пример; умеренный: тори Вальтер Скотт чувствовал себя гораздо естественней и свободней в обработке материала из народной жизни, чем революционный демократ Генрих Манн, борющийся против либеральной идеологии, которая приобрела в последние десятилетия еще больше реакционных черт, чем во времена Скотта.

Связь с народной жизнью для писателей классического периода еще была естественным фактом, социальной данностью. Капиталистическое общественное разделение труда, отделяющее писателя" от народа, тогда еще только начинало развивать свое враждебное искусству воздействие. Правда, в творчестве реакционных романтиков вредное влияние этой силы достаточно заметно уже и в то время; однако лишь в последующие десятилетия отрыв от народа стал господствующей чертой всей буржуазной литературы.

Основной мотив творчества крупнейших гуманистов наших дней - это протест против обесчеловечивающего влияния капитализма. Мучительное переживание изоляции писателя, его трагического отчуждения от народа, замкнутости в самом себе играет в этом протесте очень важную роль. Но такой протест не мог сразу перерасти из абстракции в полную конкретность. Конкретная связь этой группы интеллигенции с народом может быть восстановлена, выработана только постепенно, шаг за шагом; имеет значение и внутренняя диалектика борьбы передовых писателей против общественной изоляции литературы в условиях империализма. Эта диалектика предопределяет относительную медленность и неравномерность размежевания с современной либеральной идеологией.

Значительнейшие из писателей нашего времени горели желанием преодолеть общественную изоляцию литературы и вытекающие из нее эстетство, художественную ограниченность и самоудовлетворенность; поэтому они стремились немедленно и практически воздействовать на современное общество, -- такое, как оно есть, - и искали себе в нем союзников. Эти поиски побуждали их сближаться с теми общественными течениями, философскими направлениями и людьми, которые позволяли хоть немного надеяться, что их удастся втянуть в движение протеста против капиталистической, бесчеловечной жизни.

Это положение таит в себе немало опасностей; а влияние меньшевистской идеологии еще увеличивало трудности, стоящие на пути революционизирующихся демократических писателей. Излишние силы, затраченные современными передовыми художниками, могут служить хорошим мерилом того вреда, какой нанес меньшевизм всей мировой культуре нашего времени.

Вспомните быстрое развитие Максима Горького от стихийного протеста (в ранней юности) до сознательного пролетарского гуманизма; какую помощь он получал при этом от Ленина, от большевистской партии, от товарищеской большевистской критики, отмечавшей его идейный рост, его художественные успехи и объяснявшей, в чем состоят его отдельные непоследовательности и ошибки! Рабочее движение западноевропейских стран не могло в прошедшие десятилетия оказать такую поддержку антибуржуазным писателям. Даже левое, оппозиционное крыло социал-демократии страдало целым рядом идеологических пороков; один из важнейших среди них - это непонимание задач, которые ставит перед социалистической пролетарской революцией необходимость попутно завершить революцию буржуазно-демократическую, пренебрежение к традициям революционной демократии и связанное с ним псевдопролетарское и псевдомарксистское, а на деле радикально-буржуазное, узко-сектантское отношение к культуре и культурному наследству.

Вот почему возрождение революционно-демократического духа в немецкой литературе последнего времени давалось с таким трудом. Либеральные компромиссы, с одной стороны, богемски-анархическое голое отрицание, с другой, воздвигли ему немало препятствий. Это обязывает нас, когда мы анализируем эволюцию крупных антифашистских писателей и отмечаем у них временные уклонения в сторону сомнительных идеологических направлений, всегда иметь в виду характер всего идеологического развития демократической Германки (в значительной Мере и других стран Европы) в конце XIX-начале XX века. Крушение режима Гогенцоллернов и установление Веймарской республики могли вызвать, в этом смысле, только известное движение вперед, но не решительный перелом: либеральные предрассудки оставались еще в полной силе.

Перелом наступил лишь тогда, когда половинчатое, оппортунистическое поведение социал-демократии и трусость либералов облегчили победу фашистской реакции, когда, вследствие этого либерального компромисса с реакцией и сектантского отрыва от народа, Германия оказалась в руках черносотенцев и варваров. Он наступил, когда социальные контрасты обозначились с неслыханной резкостью, и демократическая интеллигенция, страдающая от фашистских насилий над своей страной (или, - в странах, где фашизм атакует существующий строй, - опасающаяся возможного торжества этих погромщиков), увидела действительную надежду человечества в расцвете социалистической демократии в Советском Союзе, в победах народного фронта в Испании, Китае, в антифашистском движении ряда западных стран. Все эти события подготовили западную демократическую интеллигенцию к тому, чтобы лозунги и организационно-политические мероприятия VII конгресса Коминтерна, разъяснения товарищей Сталина и Димитрова о духе и задачах современной демократии, Сталинская социалистическая Конституция СССР произвели в ее мировоззрении глубокий принципиальный сдвиг.

Вся литературная продукция предыдущих лет носит на себе следы медленного возврата к традициям революционного демократизма. Но, несмотря на медленность, это все-таки движение вперед, и притом движение исторически значительное; поэтому было бы неверно обращать внимание только на слабые стороны этой современной литературы.

Путь к преодолению либеральной, ненародной идеологии отражается и в историческом романе антифашистских гуманистов. Мы говорили уже о том, что проблемы народной жизни изображаются в нем преимущественно "сверху" и что сам народ играет в нем заметную роль лишь постольку, поскольку, запросы и действия народа непосредственно связаны с теми решениями, которые принимаются в образованных общественных "верхах", с переживаниями героев, к этим "верхам" принадлежащих. Но исторический роман современных гуманистов вступил в прямую борьбу с буржуазной литературой упадочного периода. Он тесно связан с актуальными проблемами общественной борьбы и рассматривает историю в их свете, как предисторию современности. Это является значительным шагом вперед и показывает, что возрождение исторического романа уже началось.

Нo только началось. Если бы оно завершилось, восстановились бы и лучшие традиции классической литературы. Между тем, кратко подводя итог сказанному выше нельзя не признать, что новый исторический роман видит в прошлом не столько конкретную общественную предисторию современной народной жизни (по примеру писателей-классиков), сколько отвлеченную предисторию новых гуманистических идей.

Скорее умозрительное, чем конкретно-историческое отношение таких литературных произведений к современной жизни неизбежно влечет за собой ошибки в понимании отдельных исторических течений и личностей, а следовательно, и отступление от той великолепной исторической верности, которая была главной силой классического романа. Кроме того, чрезмерная умозрительность и обусловленное ею прямолинейное понимание связи прошлого с современной жизнью сообщает всему художественно изображенному миру более или менее отвлеченный характер.

Когда исторический роман, подобно роману классиков, представляет собой конкретную предисторию современного общества, народная жизнь, выведенная в нем, является самодовлеющей ценностью. В этом случае живая связь прошлого с настоящим заключена в самом предмете изображения, то есть, другими словами, она, с художественной точки зрения, объективна, выражена в художественном образе и никогда не разрушает общественно-исторической и психологической правды. (См. выше о роли "необходимого анахронизма" и его границах.) Господствующее же сейчас чрезмерно прямое и умозрительное понимание исторической связи имеет внутреннюю, тенденцию превратить прошлое в подобие настоящего, навязать прошлому такие характеры, цели и мысли, которые противоречат самой сущности исторически конкретного содержания и подлинной (не только формальной) художественной цельности произведения.

Может показаться парадоксом, но в действительности это именно так: слишком прямая трактовка связи прошлого с современностью ослабляет и абстрагирует также и злободневные проблемы, выдвинутые на первый, план. Яснее всего это видно в романе Фейхтвангера "Лже-Нерон". Быть может, нет ни одного художественного произведения, порожденного более горячей ненавистью к фашизму Сатирический пафос, приближающий этот роман к старым литературным образцам революционно-демократической борьбы против врагов народа,-не единственное достоинство этого романа Фейхтвангер в нем изображает народное движение более конкретно, чем в "Иудейской войне", даже чем во второй части этого цикла. Правда, и здесь народ, определяющий события, отодвинут на задний план, образы вождей занимают передний план, но все же народ изображен здесь конкретней и диференцированней, чем в прежних сочинениях Фейхтвангера. Тем не менее при всех своих достоинствах, этот роман представляет собой в целом лишь уподобление: мы видим, как, используя крупнокапиталистические интриги, в руководство народным движением пробирается патетический паяц и долго, обладает почти диктаторской властью, которая исчезает без следа, как только народ прозревает Убийственно меткая сатира на Гитлера и его псевдонародных демагогов Острота и меткость сразу разгадываемой аллегории дает "Лже-Нерону", этому блестящему памфлету, реальное значение в антифашистской агитации которая является основной задачей современной гуманистической литературы.

Но чего недостает этому действенному и интересному произведению? Мы полагаем, подлинно конкретного и глубокого понимания современности.

Тот факт, что пустопорожний и, извращенный комедиант и его сподвижники, вполне его достойные, владычествуют ныне в Германии, является предметом гнева и возмущения миллионных масс; сознательная часть этих масс - надежда всего германского народа - ведет ежедневно трудную и опасную борьбу для того, чтобы свергнуть это господство, Фейхтвангер выражает, таким образом, чувства и мысли, широко распространенные в немецком народе. Он дает, однако, выражение лишь самым непосредственным чувствам.

Есть вопрос, который не может не волновать всякого честного трудящегося немца: как могла эта банда убийц захватить власть в такой стране? Как могли эти грязные наемники капиталистов временно привлечь на свою сторону тысячи трудящихся?

Сатирический роман Фейхтвангера не разоблачает тайны этого позора Германии. В нем принимаетея - просто как факт, - что иногда народ подпадает под влияние самой грубой и реакционной демагогии. Но вопрос, как это бывает, и почему это бывает возможный, в романе не только не разрешен, но и не поставлен.

Между тем нечего и доказывать, что это вопрос вовсе не "академический", а в высшей степени практический, притом не только для Германии и немцев: речь идет о конкретной перспективе крушения фашистского режима. Связь между этим вопросом и ответом показывает тот же роман Фейхтвангера.

Фейхтвангер не изобразил конкретных общественно-исторических обстоятельств и причин, приведших к власти его лже-Нерона; поэтому он не смог изобразить с общественно-исторической конкретностью и его падение. Свершается "чудо": из уст в уста переходит сатирическая песенка, разоблачающая внутреннюю пустоту узурпатора и его банды, народ отрезвляется и варварской диктатуре приходит конец.

Роман дает, таким образом, ложную политическую перспективу (внутренний крах фашистской диктатуры вместо революционного ее свержения массами). Можно ли сказать, что такое изображение будущего и вообще, вся сатирическая линия романа выражают мировоззрение передового борца против фашизма? Нет, нам кажется, что, помимо воли автора, этот роман ближе к настроению тех интеллигентских кругов, которые видят в фашизме не столько явление, порожденное, в условиях общего кризиса капитализма, отчаянной попыткой реакционнейшей части империалистов разгромить массовое движение, сколько "социальную болезнь", нечто вроде "массового безумия". Ведь именно в этих кругах, настроенных безусловно враждебно к фашизму, царит бездеятельность, основанная на ожидании автоматического краха гитлеризма.

Фейхтвангер не принадлежит к этим кругам противников фашизма, он признает и приветствует активную антифашистскую борьбу. Но недостаток историзма в его подходе к связи прошлого с современностью и вытекающее отсюда перенесение в прошлое современных социальных, конфликтов и человеческих типов обусловили также и "недостаточно историческое отношение к современности как истории, как подвижной и изменяющейся действительности.

Конкретно-историческое понимание современности или, что то же конкретное знание народной жизни кс могут быть заменены ничем, в том числе и отвлеченными обобщениями, как бы они ни были умно задуманы и художественно выражены. Это очень важно установить, так как именно здесь решается судьба исторического романа в каждый литературно-исторический период. Выделение исторического романа в самостоятельный жанр (у Фейхтвангера, особенно в его теоретических рассуждениях, этот вопрос играет немалую роль) является и сейчас симптомом недостаточней связи писателя с. современностью. Эта слабость имеет совсем иное происхождение, чем тот же недостаток у писателей предыдущего периода, но, тем не менее, она не может не вызвать весьма проблематичных формально-художественных последствий. В обоих случаях неизбежно возникает модернизация истории а, вместе с тем, и бледность, отвлеченность подлинно исторических, образов.

Верность этого наблюдения подтверждается и противоположными, положительными, примерами. Прежде всего заметим, что в историческом романе получаются наиболее убедительными, наиболее содержательными те образы людей, в которых проявляется наиболее конкретное, сложное, глубокое, наименее прямолинейное и отвлеченное понимание хотя бы некоторых сторон народной жизни. Очень интересная черта современного гуманистического романа: такие удачи чаще всего встречаются в образах его п о л о ж и-тельных героев. Самый факт, что положительные образы вообще могут быть , написаны, чрезвычайно важен: после Мишеля Кретьена Бальзака и Палла Феранте Стендаля буржуазный роман не дал ни одного положительного героя, принимающего активное участие в общественной жизни.

Только политика народного фронта и воскресший в нем дух революционного демократизма позволили воплотить стремление народа к освобождению в образы положительных литературных героев. Это делает образ Генриха IV в романе Генриха Манна очень значительным историческим, политическим и художественным явлением. Такие положительные образы выдающихся людей, связанных с народом, содержат в себе политически глубокую полемику против фашистского культа мистического "фюрера", стоящего над народом; и чем художественней эти положительные, народные образы людей, тем шире, глубже, неотразимей и полемика. Ведь только в высокохудожественном образе человека можно чувственно воплотить усилия народа, добивающегося, разрешения того ужасного кризиса, какой впервые переживают некоторые страны Западной Европы за долгие годы своего трудного, исторического существования. Чем менее прямолинейно изображение, тем глубже может быть проникновение такого образа в действительные настроения масс.

Герой должен впитать в себя самые различные, самые скрытые, но ищущие внешнего выражения стремления народа; он должен высказать не только то, что уже осознано и находится, так сказать, на поверхности жизни, а проникнуть вглубь, уяснить почему фашистская реакция одержала временную, но кровавую победу, к какими путями народ идет к своему освобождению. Такой герой дает своей личностью предвосхищение сознательной и решительной освободительной борьбы, приближающейся с каждым днем. И создается этот образ на основе чуткого восприятия тех народных движений и стремлений, которые уже есть в действительности.

В фигуре Генриха IV взаимная связь политически-полемической действенности с художественной высотой образа положительного героя очень ясна. Генрих Манн подчеркивает, что Генрих IV чepпал свою силу и удачливость из понимания народной жизни и стал национальным вождем потому, что обладал способностью чутко внимать действительным желаниям народа, храбро и умно вести народ к их осуществлению. Художественная тонкость этого положительного образа наносит фашистскому культу "фюрера" более тяжелый удар, чем большинство прямых сатирических или патетически-литературных разоблачений.

Это замечание нисколько не направлено, разумеется, к преуменьшению роли отрицательного, сатирического изображения врагов народа. Мы указываем только на ограниченность чрезмерно прямого, неисторического подхода к этой задаче. Пример классического романа показывает, как художественно высоки, как широко обобщены и историчны могут быть отрицательные образы людей. Но в современной литературе отрицательное изображение утратило эту реалистическую полноту и силу; вместе с тем, именно отрицательные образы получили в ней самое широкое распространение. Значение положительных фигур в романах Генриха Манна и других писателей в том и состоит, что они указывают на неудовлетворительность такого положения и представляют собой заметный шаг к его преодолению.

Первые шаги сделаны, но до цели еще далеко. Лучшие писатели современного Запада создали в своих романах, как мы говорили, скорее портреты отдельных героев, чем подлинные картины эпохи. Народность их героев, поскольку она проявляется как личное человеческое качество индивида, правдива и неподдельна. Но реальная почва, на которой вырастают эти качества, их взаимодействие со всеми общественными силами и тенденциями не изображены. Поэтому нет и органической связи героев с народной жизнью, нет опосредования, соединяющего конкретные народные движения с их вождями.

Жизнь уже показала сущность больших и прогрессивных исторических движении", марксистско-ленинская мысль дает им глубокое и всестороннее объяснение. Художественная заслуга Генриха Манка состоит в том, что он, изучая жизнь своей угнетенной родины, понял, от чего зависит ее освобождение, и воплотил в литературных образах первые шаги, сделанные реальной политической жизнью в этом направлении. Дальнейший творческий рост писателя может пойти только по этому пути - по пути углубления и укрепления его связи с народом.

Так сама жизнь ведет и направляет творчество крупных писателей. И познание этого направляющего воздействия жизни напоминает нам о другом примере верного отношения к современности, который дает нам современная литература. В предыдущей части нашей работы мы показали, как в произведениях, посвященных современности, непосредственный жизненный опыт исправлял многие предрассудки Мопассана и Якобсена, разрастающиеся в отвлеченность и антиреализм в специально исторических романах; лучшие романы этих писателей о современности дают несомненный пример "победы реализма" над осознанным и ложным мировоззрением авторов.

Подобную "победy реализма" нередко можно наблюдать и у Фейхтвангера. Не составляет труда сделать целый ряд возражений против того, как писатель подходит к изображению фашизма в "Успехе" или "Семье Оппенгейм", и показать, что в исторических романах того же автора эти недостатки возрастают и огрубляются.. Но для нас сейчас существенно не это, а то, что в романах о современной жизни Фейхтвангер создал подлинно живые образы, в которых естественно и убедительно выражаются лучшие силы народа, восстающие против фашистского варварства. Таких людей, как Иоганна Крайн в "Успехе" или юноша Бертольд Оппенгейм, мы "е найдем в исторических романах Фейхтвангера. Именно в этих к еще некоторых других образах из романов о современности видна художественная одаренность писателя, часто заглушаемая его ложными теориями и предрассудками, обычными для западноевропейского, писателя последних десятилетий.

Фейхтвангер ценит исторический роман потому, что ему кажется, будто художественная обработка этого "завершенного" материала более легка и вернее приводит к успеху. В противоположность писателю, нам кажется, что именно эта "легкость", то есть гораздо меньшее сопротивление, исторического материала ложным теоретическим построениям, и есть причина того, что как раз эти романы Фейхтвангера, слабее, чем его другие романы, где жестокость и требовательность современной жизни вступают в борьбу с намерениями автора и дают развиться его лучшим возможностям.

Это различие между историческим романом и романом из современной жизни не случайно. Рассматривая всю немецкую литературу империалистического периода, мы увидим, что, несмотря на блеск отдельных фигур, исторический роман этих лет не может сравниться с замечательным историческим изображением современности в "Будденброках" Томаса Манна или "Верноподданном" Генриха Манна.. То же можно сказать и о литературе послевоенных лет. "Волшебная гора" Томаса Манна, цикл романов Арнольда Цвейга о мировой войне, антифашистские романы Фейхтвангера превосходят в идейном и, особенно, в художественном отношении" всю художественно-историческую литературу, за исключением, быть может, только "Генриха IV".

В этом явлении выражается очень существенная проблема общественной миссик, лежащей на литературе. Что дает перечисленным романам такое значение? То, что их авторы старались образно передать конкретный исторический генезис своего времени. А это и есть то, чего еще нехватает антифашистскому историческому роману и отсутствие чего составляет его самую слабую сторону.

Как мы уже говорили, явление это обусловлено тем, что исторический дух, возрождающийся в литературе нового гуманизма, выражается ярче и чаще всего там, где писатель непосредственно сталкивается с современной изменяющейся действительностью и кладет в основу произведения свой живой опыт, свои жи-вые впечатления.

Историческое чувство, историческое мышление - это был тот новый принцип, который Бальзак воспринял от Вальтер-Скотта и передал лучшим писателям социального романа следующих поколений. Современный общественный роман так же растет из классического исторического романа, как последний вырос из великого общественного романа XVIII века. Решающая задача исторического романа наших дней - это восстановление чувства и понимания связи между прошлым и настоящим, утраченных в период упадка буржуазного реализма.

С художественной точки зрения, восстановление этой связи ведет к возрождению классического типа исторического романа. Но путь к этому возрождению не может быть и не будет чиста, эстетическим: художественно законченную форму может создать лишь конкретно-исторический подход к современности.

Исторический роман современного Запада возникает и развивается при свете новой восходящей демократий. Народный фронт не только защищает от фашистских покушений прежнюю, ограниченную к непоследовательную буржуазную демократию; чтобы действительно ее защитить; он вынужден сплошь и рядом выходить за ее узкие пределы, возвращать ее к революционно-демократическим историческим истокам и давать революционному демократизму новое, более развитое, всеобщее, социальное и демократическое содержание. Как сказал т. Хосе Диас, характеризуя движение народного фронта в Испании, Европа стоит перед нарождением демократии нового типа. Самая глубокая, последовательная, свободная от внутренних общественных противоречий социалистическая демократия, победившая в Советском Союзе и не существовавшая прежде ни в одной стране мира, является маяком для всех народов, обещанием их конечного освобождения, мощным фактором, движущим вперед все человеческое общество.

Борьба за новую демократию пробуждает в народе новую волну героизма; не только Советский Союз, где повседневная жизнь дает примеры самоотверженного и творческого труда, но и многие народы Европы и Азии вступили в героический период. И это совсем иное, чем героизм пуритан или якобинцев в английской и французской революциях, в основе которого лежали неизбежные иллюзии. Теперь массовый героизм покоится на познании действительных законов общественного развития и действительных нужд трудящегося человечества. Защитники народного фронта ведут борьбу за подлинные интересы всех трудящихся, за создание таких материальных и культурных условий, которые обеспечат им человеческую жизнь и возможность свободного развития.

Эта перспектива неизбежной конечной победы над капитализмом изменяет также и отношение идеологов новой демократии к прошлому. Современный писатель, обогащенный опытом народной антиимпериалистической борьбы во всем мире, может изобразить предшественников этой борьбы совсем по-другому, чем Вальтер-Скотт или Бальзак, для которых героический период был только величественным эпизодом, грандиозной интермедией, прерывающей на недолгий срок безнадежную серость жизни.

В первой части нашей работы мы цитировали прекрасный анализ романов Купера, написанный Максимой Горьким. В этом анализе ясно показана двойственность мировоззрения классиков исторического романа. Купер вынужден оправдать гибель скромного героического Кожаного Чулка, благородного и человечного индейца, признать эту гибель необходимой для дальнейшего прогресса: однако в изображении Купера победитель по своей человеческой ценности намного ниже побежденного. Такова судьба всякого примитивного общества, приходящего в соприкосновение с капитализмом.

Если писатель, понявший главную историческую тенденцию современности - развитие к коммунизму, возьмет подобную же тему, он станет перед проблемой: какая судьба ждет народ, сохранивший много черт первобытно-коммунистического строя, если он войдет в соприкосновение со страной, где победила пролетарская революция? Ясно, что при этом в корне изменится экономическая снова жизни вчера еще отсталого народа, изменятся обычаи, воззрения на природу, семью и т. д.; но так же ясно, что эти изменения прямо противоположны тем, которые рисовал Купер с таким потрясающим трагизмом.

Во многих областях Советского Союза произошло соприкосновение социалистического строя с жизненным укладом народов, стоявших на различнейших ступенях общественного развития (конечно, далеко не всегда настолько примитивных); и весь мир был свидетелем невероятно быстрого экономического, политического, культурного подъема в жизни этих народов.

Таким образом, новое историческое чувство, порожденное осуществлением социалистической демократии в одной стране и. нарастанием широких революционно-демократических течений во всем мире, дает искусству огромные и новые возможности.

Революционное освобождение из-под ига капитализма вызвало в народных массах волну героического подъема. И этот подъем здесь уже не эпизод, за которым следует неминуемый спад народной энергии; напротив, революционный взрыв расчищает все препятствия с пути, по которому устремляется эта энергия, все расширяясь и усиливая свой напор. Раскрепощенные народные силы проявляют свою творческую природу и прежде всего создают государство социалистической пролетарский диктатуры, которое улавливает тенденции народного исторического развития и организует, соответственно им, строительство общественных норм и учреждений, позволяющих использовать максимум народной энергии для дальнейшего материального и культурного, подъема всего общества.

Уверенность в окончательном и полном социальном раскрепощении народа изменяет отношение исторического романа к будущему и перемещает акцент в отношении к прошлому на то чувство, которое утверждает его перерастание в новые исторические формы; победа социализма в СССР заставляет открывать в прошлом черты и тенденции, остававшиеся прежде в тени, неизвестные классическому историческому роману. В этом смысле новый, вырастающий из современной народности и демократизма исторический роман будет противоположен классическому.

Из всего нами сказанного понятно, что эта новая перспектива открывается не только перед советскими писателями (хотя, конечно, такие общественно-исторические тенденции в Советском Союзе выражаются несравненно яснее как объективно, так и субъективно). Борьба за демократию нового типа, убеждение, что эта демократия недостижима без социально-политического, экономического и культурного освобождения эксплоатируемых масс, - а это убеждение мы видим у писателей народного фронта, - показывает, что перспектива углубления и обновления исторического чувства становится реальностью и для этих писателей.

Литературная реализация новых общественных тенденций неизбежно вызывает, глубокие изменения в формально-эстетических принципах романа и, в частности, романа исторического. В самой общей форме можно определить это изменение, как тенденцию к эпосу. Она ощущается во многих современных произведениях: яркий пример из советской литературы - образ Чапаева, из западной - концепция романа "Генрих IV". Эту черту с необходимостью вызывают к жизни общественные условия, и ей, несомненно, суждено стать основой всего нового искусства. Но сейчас это еще хотя и сильная я постоянно крепнущая, но все же именно тенденция.

То, что Маркс говорил о правовых установлениях, может быть применено также к литературным формам: они не могут стоять выше общества, которое их создало. Они не могут, да и не должны быть выше - ведь их значительность зависит от реализма, ,от глубины и верности изображения того, что действительно существует. Уже в самой действительности заложены тенденции, ведущие к будущему, и их верное отражение даст нам о будущем более ясное представление, чем любые фантастические догадки или проекты.

Противоположность между современным и классическим типом исторического романа еще весьма относительна. Мы должны были ее подчеркнуть, чтобы предотвратить ложную мысль, будто мы призываем к формальной реставрации, эстетическому подражанию классическим образцам. Такая реставрация невозможна. Различие исторических перспектив обусловливает различие композиционных принципов, принципов характеристики и т. д. Насколько велико будет это различие - над этим вопросом было бы бесполезно задумываться сейчас, в начале нового периода. Это тем более не нужно, что сейчас главной задачей западноевропейского гуманистического искусства остается преодоление порочного наследства буржуазной упадочной литературы. Новые, здоровые тенденции не могут быть иначе проведены до конца. Недаром идеологическая и художественная проблематика современного исторического романа стоит в такой зависимости от сознательных и инстинктивных усилий писателей освободиться от традиций империалистического периода.

В этой борьбе изучению классического исторического романа должна принадлежать большая роль, - и не только потому, что он дает нам высоко художественные образцы отражения народной жизни и, следовательно, может быть прекрасным масштабом для современного творчества с точки зрения его народности. Мало то го: именно в силу своей народности, классический роман осуществлял общие законы большого эпоса. В этом его коренная противоположность историческому роману времен упадка, низведшему великое искусство композиции, рассказа, характеристики до умения подбирать удачные словечки. Тенденция к возврату подлинного эпического величия, к эпизации романа должна возродить общие законы великого повествовательного искусства, заставить писателей продумать их заново и превратить в художественную практику. Если это не совершится, литература, вместо нового подъема, распадется под воздействием противоречий, порожденных современным кризисом; но, конечно, о пессимистическое предположение не может осуществиться.

Общественное развитие идет вперед все ускоряющимися шагами. Каждый год приносит новые произведения литературы, свидетельствующие о ее неуклонном росте. И, надо думать,. недалеко время. когда современный писатель создаст исторический роман, где будет адэкватно выражено то новое историческое чувство, которое вырабатывается революционным, антикапиталистическим движением трудящихся во всем современном мире.


1 К- Маркс и Ф. Энгельс. Письма. Соцэкгиз. 1931, стр. 408.

 

Назад Содержание