V. ПОЭЗИЯ В ИЗГНАНИИ


Германия, которую раньше вполне справедливо назы­вали страной мыслителей и поэтов, превратилась в страну разбоя и убийств, опустошения и насилий. Раньше, она гордилась обилием своеобразных, многогранных индивидуальностей в своем искусстве и науке; теперь она — страна всеобщей казарменной обезлички, обиталище людей-карикатур. Аморализм и варварство превращены в современной Германии в долг солдата, а в период фашистской «тотальной» войны, «тотальной» мобилизации всего народа все немцы стали солдатами. Достаточно прочесть пресловутый приказ Рейхенау и проследить за его ужасающе добросовестным выполнением германской армией, чтобы видеть, какова практика этого аморализма и вар­варства. Разве может в подобной стране возникать и процветать поэзия? Ясно, что поэзия должна была быть изгнана за пределы такой Германии, — и нетрудно понять, почему, Подавление всякой свободы мнений —существен­ная часть фашистской политики. Ведь с «унификации» идеологии началось фашистское господство в Германии.

Однако эти важные и очевидные факты не полностью объясняют все духовное унижение современной Герма­нии. История знает много форм угнетения народов. Но ­много раз среди самого ужасного угнетения прорывались оппозиционные высказывания, — конечно, «подпольные», скрытые. Действительно непримиримая, мужественная оппозиция всегда умела между строк донести до читателя нужное содержание.

Конечно, и в современной Германии есть люди, недо­вольные фашистской властью. Читая отдельные литера­турные произведения, вдумываясь в декларации фашист­ских заправил о задачах литературы и упущениях писателей,— можно довольно ясно увидеть следы этого недовольства. Геббельс неоднократно упрекал немецких писателей за отход от современной тематики. В прошлом году, например, в Германии усиленно обсуждались вопросы исторического романа, причем высказывались опа­сения — не является ли историческая тематика бегством от современности.   

И действительно, когда читаешь немецкие романы, действие которых происходит и настоящее время, броса­ется в глаза упорство, с которым писатели, живущие в Германии, замалчивают политико-социальное положение в стране. Они сознательно ни прямо, ни косвенно не затрагивают проблем и ситуаций, связанных с фашизмом. Это игнорирование заходит подчас так далеко, что воз­никает своего рода «вневременная» литература; в книгах, явно говорящих о современности, не видны место и вре­мя, где происходит действие, не видно политико-социаль­ное окружение, в котором разыгрываются те или иные события частной жизни.

Но это игнорирование чисто негативно. Оно обычно не носит характера умышленно-полемического умолча­ния, — хотя в частном появлении такого рода книг нельзя видеть простой случайности или чисто индивидуальных особенностей отдельных писателей. Такие литературные произведения в лучшем случае – робкие выстрелы в воздух. В литературе современной Германии – даже и «подпольной» форме – нет настоящего протеста против фашистского режима. Это нельзя объяснить только страхом перед репрессиями, цензурой и т. д. Тут может быть только одно объяснение: широкие круги немцев заражены фашист­ской идеологией.

Конечно, в большинстве случаев речь идет не об официальной фашистской идеологии, провозглашаемой Гитлером, Розенбергом, Геббельсом и К°. Ее все мало-маль­ски самостоятельно мыслящие люди молча отвергают, часто даже презирают. Но фашистская идеология возникла не из пустоты. У нее есть в Германии длинная предыстория, ей предшествовал долгий подготовительный период, во время которого было написано много произведений, оказавших глубокое влияние на духовную жизнь Германии. Они создавали атмосферу, в которой притуплялись рассудок и нравственное чувство. Этот медленно распространявшийся яд стал не только непосредственным духовным источником официальной фашистской идеологии (ведь Розенберг и Геббельс — лишь эклектические собиратели, плагиаторы, пропагандисты и демагогические упростители предыдущих реакционных идеологий); он глубоко проник в мысли и чувства немецкой интеллиген­ции и сделал ее морально и духовно беззащитной перед фашистской пропагандой. Отсюда вытекает идейная сла­бость даже недовольных фашизмом писателей в Германии. Поэтому даже их далекое от жизни, само по себе ни в какой мере не запретное по тематике творчество не поды­мается на высоту истинных произведений искусства, настоящей поэзии. На современной литературе Германии лежит отпечаток общего, глубоко зашедшего духовно-морального отравления.
Генрик Ибсен однажды сформулировал проблемы соб­ственной деятельности в следующем четверостишии:

Жизнь — это сердца и ума
Борьба упорная с тьмою,
А творчество — строгий акт суда,
Свершаемый над собою.

В этой красивей и глубокой формулировке для поэзии важны обе части: как борьба с темными силами, так и суд над личностью поэта.

В идейной борьбе бесцелен даже самый умный компромисс: Ибсен показал это в образе Пер Гюнта. Попытка уклониться от четких решений и выводов превращает его героя из целеустремленного и социально полноцен­ного человека в получеловека, в тролля, в бесхребетное существо, которое, как показано в одной прекрасной сцене драмы, подобно луковице, состоит из легко отделяющихся оболочек, но не имеет твердого ядра.

Подобной бесхребетностью была еще до Гитлера охвачена значительная часть немецкой интеллигенции всле­дствие ее пер-гюнтовского соглашательства с реакцион­ными силами, со все шире распространявшейся реакцион­ной идеологией. Потому даже субъективно честные, отчаявшиеся и искавшие путей люди оказались во власти демагогии, обмана, надевшего личину мифа. У них не хватает идеологической стойкости именно потому, что они слишком рано отказались от борьбы с темными си­лами или уклонились от нее. Потому они не могут ни как люди, ни как писатели творить в своих произведениях суд над самими собой.

Эту мысль о суде нужно понимать очень широко, глубоко, чтобы придти к источникам истинной поэзии, Более ста лет назад Гете и Гегель в поэтической и фи­лософской форме в «Фаусте» и в «Феноменологии духа» показали, как тесно связаны у человека личность и род. Гете и Гегель, осознав вековую практику поэзии, пока­зали, что в микрокосме индивидуальной судьбы, если его правильно понимать, в символически-краткой форме заключается макрокосм исторической судьбы народа. Это неотделимое единство жизни индивидуума и рода, судьбы индивидуальной и судьбы народной — истопник истинной поэзии.

И потому любовь к правде, в высоком смысле слова, к правдивому раскрытию важнейших жизненных связей, выражающихся во взаимоотношениях личности и обще­ства, личности и нации — является необходимой субъектив­ной предпосылкой, основой истинной поэзии.

«Пишите правду» — таков был смысл уроков, препо­данных Горьким советским писателям. И именно на этом принципе основана советская литература.

«Пишите ложь» — приказывают немецким, писателям Геббельс, Гитлер и Розенберг. Если книга Гитлера «Мейн кампф» в какой-либо форме сохранится как документ нашей эпохи, то лишь как бесстыднейший призыв к си­стематической лжи и обману, какой только знала литера­тура. До тех пор, пока этот «дух» господствует в немец­кой жизни, в Германии не может быть ни поэзии, ни литературы, ни пауки. Правда, мы видели, что не все писатели, живущие в Германии, являются сторонниками Гитлера, но фашистский террор сломил их хребет: в их идеологию, в их чувства, и их рассудок проник яд реак­ционной пропаганды. Поэтому поэзия изгнана из Герма­нии.

Возьмем очень показательный пример. До захвата власти Гитлером одним из многообещающих писателей молодого поколения был Ганс Фаллада. В наиболее удачных частях его романа «Маленький человек, что же дальше?» была действительная поэзия правды. В гитле­ровские времена он написал несколько совершенно плохих вещей. В тех же книгах, где он, очевидно, собрал все свои силы (например, «Волк среди волков», «Малень­кий человек, большой человек — все наоборот»), — в неко­торых деталях видна еще старая поэтическая сила пони­мания действительности. Но вследствие стремления авто­ра сгладить противоречия, заключающиеся в теме, эти книги испорчены неприятным, подчас слащавым, подчас фиглярски-шуточным ребяческим обыгрыванием серьезных конфликтов, елейностью лживой идиллии.
Это объясняется, конечно, не только цензурой: дей­ствие первого из этих романов происходит в период инфляции, и гитлеровские власти не возражали бы про­тив более резкой критики веймарских времен. Но если бы Фаллада теперь проявил хотя бы лишь тот же сти­хийный, но субъективно искренний антикапитализм, бла­годаря которому его первые книги оказались проникнуты правдивостью, — его роман стал бы неприемлемым для фашистской Германии. Фашизм демагогически использо­вал противоречия между богатством и бедностью, отчаяние бедняков, вызванное безнадежностью их положения. Но фа­шистское правительство требует такой литературы, которая все-таки убеждала бы бедняков, что они — братья богачей, что противоречия между ними будут уничтожены национал-социализмом, что бедняк, как таковой, зани­мает соответствующее ему место, а если он честен и скромен, то ему лучше, чем богачу. Внутренне уступая этой лживой пропаганде, Фаллада изгоняет из своих произведений истинную поэзию и при всем своем даро­вании, при наличии хороших деталей в целом принижа­ется до уровня развлекательной беллетристики. Он изме­нил социальному и национальному призванию поэзии.

Фашистское искажение истины — и о настоящем, и о прошлом — неуклонно ведет к разрушению поэзии. Ибо подлинно-поэтическое и подлинно-историческое понима­ние жизни соответствуют, в конечном счете, совпадают друг с другом. Истинная поэзия всегда индивидуальна как по замыслу, так и по форме, — но она всегда одно­временно отражает какой-либо момент, этап национальной судьбы. Такая задача может быть выполнена лишь при настоящей, неподкупной любви к правде, при настоящем уважении к разуму, при глубокой ненависти к угрожающим человечеству темным силам. Если всего этого нет — литератор способен создать либо лишь нечто мел­ко индивидуальное, либо абстракцию, ничего не говоря­щее общее место. Нет необходимости пространно доказы­вать, что фашистский миф является самым пустым, ничего не говорящим, самым лживым общим местом какое было когда-либо в истории человечества. Литера­тура, которая ставит себе целью замазывание действи­тельных жизненных конфликтов, которая в лучшем случае робко и трусливо проходит мимо этих конфликтов, мимо проблем народной судьбы — не может содержать в себе поэзии, поэтической правды.

Истинная поэзия — орудие самоизучения, самокритики народа; она поднимает народ до основанного на истине самосознания. Фашизм уничтожает эти духовные и душевные, моральные и исторические основы поэзии (как он, параллельно этому, уничтожает и науку). Поэзия была изгнана из Германии вместе с любовью к свету и правде, совестью и честью.

Это изгнание было и физическим изгнанием писателей, не капитулировавших перед фашистским варварством. У такого великого народа, как немецкий, и в наши дни есть поэты, следующие большим традициям славного прошлого, оберегающие совесть и самосознание народа и стремящихся их развивать. Но именно потому, что они боролись с темными силами, когда эти силы только на­чинали одурманивать мораль и мышление немцев и еще не превратились в господствующие политические факторы, потому что они не преклонили перед фашизмом колен, когда он пришел к власти, но углубили и обострили борьбу с ним (углубили, так как многие тенденции немец­кого исторического развития полностью раскрылись лишь после захвата власти Гитлером потому что они с ужасом увидели и рассказали миру, каким путем по­шел их народ,    потому все эти поэты и вслед за ними поэ­зия и били изгнаны из современной Германии.

И немецкий народ, одурманенный демагогией, гонимый бичами террора, с варварски извращенными инстинктами побрел навстречу гибели.

Задолго до прихода Гитлера к власти то и дело раздавались предостерегающее голоса. Приведем лишь немногие значительные примеры.

Роман Генриха Манна «Верноподданный» пророчески показывает те черты немецкого мелкого буржуа, которые впоследствии привели его к фашизму. Он рисует разложение всех моральных инстинктов, которое внутри страны проявлялось в недостатке свободы, отсутствии де­мократии, исчезновении гражданского чувства, а во вне выражались в форме хвастливой, шовинистической безжа­лостной алчности. Пресмыкающийся перед власть имущими, грубый и бессовестный тиран по отношению к нижестоящим, отвратительная смесь ограниченности, бескультурья, мелкой хитрости, а тогда, когда это безопасно, и беззастенчивой жестокости — таков освещенный неумолимой сатирой «герой» Генриха Манна. В предвидении гряду­щего развития в его образе были обобщены те элементы политической и моральной деградации Германии, которые позже, развиваясь, поставляли фашизму человеческий материал.

Роман Томаса Манна «Волшебная гора» - крупная современная эпически-философская поэма о борьбе меж­ду светом и мраком, здоровьем и болезнью, жизнью и смертью. Так как писатель хочет изобразить эту борьбу в ее идеологически чистой, наиболее отвлеченной форме, он выбирает до известной степени абстрактную среду, в которой проявляются во всей своей сущности все явле­ния капиталистического мира, не затушеванные мелкими событиями буржуазных будней. Этой средой является «Волшебная гора» — фешенебельный туберкулезный сана­торий в Швейцарии. Здесь встречаются люди из всех слоев буржуазного общества; все они — в состоянии вынужденного бездействия, искусственной изоляции от буд­ничных забот. Таким образом их общественное положе­ние по существу не меняется, по обстоятельства дают возможность отдельным, лучшим из них призадуматься над смыслом и направлением их жизни. В эту среду Томас Манн вводит своего героя — порядочного, честного немецкого юношу из богатой семьи. Здесь, соприкасаясь с другими больными, он знакомится с духовными веяниями своего времени. Путь его внутреннего развития и составляет содержание романа. Томас Майн показывает, какое почти магическое притягательное действие оказы­вают в условиях Германии того времени на морально тонко чувствующего буржуа болезнь, мрак, смерть. Не­удовлетворенность собственной, чисто личной жизнью, существованием, направленным лишь на достижение материальных целей, моральное отвращение к грубым, варварским сторонам этой жизни и в тоже время непо­нимание, что они порождены отсутствием в Германии общественной свободы, — сделали этих людей беззащит­ными против темных сил.


Эти люди готовы воспринять фашистский «социализм», который является не чем иным, как демагогической мас­кировкой всеобщего порабощения.

Томас Манн еще раньше, понял эту беззащитность немецких бюргеров перед темными силами реакции и с трагической иронией показал ее в своих новеллах.

За несколько лет до захвата Гитлером власти Томас Манн снова возвращается к этой теме и великолепно воплощает ее в рассказе «Марио и волшебник». Укажем здесь на один особенно характерный момент. В расска­зе — действие которого происходит в современной Ита­лии — выводится шарлатан-гипнотизер. Во время сеанса он заставляет зрителей танцевать помимо их ноли. Один «господни из Рима» сопротивляется ему. Автор пол­ностью симпатизирует этой мужественной и человечной попытке противостоять массовому гипнозу. Но одновре­менно он пророчески видит, что это сопротивление за­ранее обречено на неудачу, так как оно чисто негативно, бессодержательно и нецелеустремленно. «Господин из Рима» противопоставляет гипнозу лишь абстрактное и пустое: «я не хочу», а — такая пустота ни в коем случае не может мобилизовать его сил. И он в конце концов подчиняется гипнозу.

Внешне рассказ Томаса Манна совершенно аполити­чен. Но в нем отражены важнейшие психологические причины, в силу которых широкие слои вообще куль­турной и субъективно честной интеллигенции без сопро­тивления поддалась демагогии, стоящей ниже их духов­ного и морального уровня.

Темой романа Иоганнеса Бехера „Прощание" служит внутренняя борьба с темными силами. Основываясь на горьком опыте господства Гитлера, Бехер исследует пре­делы способности немецкой интеллигенции к сопротив­лению. Хотя действие этого романа, так же как и действие «Волшебной горы», разыгрывается до первой мировой империалистической воины,    он вдохновлен современной антифашистской борьбой. Здесь описывается молодое поколе­ние буржуазной интеллигенции накануне первой мировой войны, — то, кто к началу войны стали юношами. Бехер показывает жизнь сына мюнхенского прокурора с дет­ства до юношества, воспитание, и семью в предвоенной Германии. Он рисует все ужасы угнетения инстинктов и извращения морали и в буржуазной семье и в школе, где методами «кнута и пряника» подавлялись лучшие стрем­ления юношей, где их сбивали с толку, портили, при­учали к лжи, лицемерию и грубости и где их жизнь складывалась так, что они и не догадывались о возможности чего-либо лучшего. Опасность полнейшей варва­ризации угрожает этим юношам на каждом шагу. Но одновременно – и в этом то новое, что появилось в боевой антифашистской литературе после захвата власти Гитлером, — перед ними встают и те освободительные со­циальные идеи, которые могут указать человеку путь из глубочайшей грязи морального падения к подлинно человеческой жизни.

Цикл романов Арнольда Цвейга «Большая война белых людей» рисует трудности, пережитые целым поколением при попытке разобраться в событиях первой мировой империалистической воины. И этим Цвейг дает историческое продолжение рассмотренных нами, романов. Перед нами проходит целая вереница молодых людей, воспи­танных вильгельмовской Германией, подхваченных волной военного энтузиазма, на фронте или в тылу на собствен­ной судьбе испытавших, что война как говорит Клаузевиц, — продолжение политики иными средствами. Они находят в армии все отрицательные стороны вильгельмовской Германии: отсутствие свободы, безответственность, подобострастие с высшими и грубость с низшими, продажность, бесстыдные злоупотребления привилегиями дворянства и крупной буржуазии и т. д., и все это — в концентрированной, особенно отвратительной, отталкивающей форме. Таким образом у каждого из них по-своему остывает былой энтузиазм, растет разочарование. Именно в этом разочаровании особенно ясно видны те идеологические тормоза развития человека, которые создает буржуазное общество. Разочарование появляется быстро, но положитель­ный выход найти трудно. Многие гибнут разными способами — от самоубийства до моральною разложения — и лишь немногие после долгих блужданий находят путь к свободе, к борьбе за раскрепощение немецкого народа.

И здесь мы уже наблюдаем то новое, что появилось в антифашистской литературе со времени прихода Гит­лера к власти. Нужно лишь сравнить «Спор об унтере Грише» (1928) с «Воспитанием под Верденом» (1935). Политические перемены подействовали на Цвейга в смысле укрепления и радикализации его демократических убеж­дений. В художественном плане это выразилось в гораз­до более острой критике и самокритике по отношению к типу человека, родственному ему самому. Рисуя луч­ших представителей немецкой интеллигенции XX столетия, он раскрывает их потрясающую политическую и социальную неосведомленность и наивность (при всей их высокой общей культуре), их склонность, не гладя, одобрять «факты» политической и социальной жизни (т. е, действия и злодеяния правителей), даже оправдывать их псевдоглубокомысленными, морально-метафизическими теориями. Эта теоретическая наивность молотых немецких интеллигентов во всех общественных вопросах практические выражается в полной беспомощности по отношению к проблемам государственной жизни.

Рассматривая книги Бехера и Цвейга е точки зрения политико-идеологического развития антифашистской борь­бы, исторического изображения предыстории глубочайшего унижения Германии, можно у обоих увидеть широ­кие, конкретные вариации остроумного мотива «госпо­дина из Рима» из рассказа Томаса Манна. Оба писателя конкретно рассказали о том, как бессилен чисто нега­тивный протест, при котором злу не противопоставляется действенный, осуществимый положительный идеал. Сопротивление реакционному милитаризму у героев Бехера и Цвейга богато оттенками, насыщено ценным духовным и моральным содержанием. По вследствие того, что оно не носит четкого политико-социального демократического и социалистического отпечатка, оно, как голословное «я на хочу» у «господина из Рима» чаще всего превращается у них в пустое, бессильное отрицание.     

Мы привели здесь лишь несколько особенно типич­ных произведений. В наши задачи не входит ни пере­числение наиболее ценных произведений антифашистской литературы, ни эстетическая оценка книг, упомянутых здесь. Дело в историко-социальной оценке важных лите­ратурных явлений, в характеристике линий идеологиче­ского развития протеста против гитлеровского варварства со стороны лучших немцев, в которых еще жива со­весть немецкого народа.

В литературных произведениях, написанных после за­хвата власти Гитлером, даже, если тематически они отно­сятся к предшествующему периоду, проявляются две важные новые черты. Во-первых, и на это мы уже ука­зывали, сопротивление злу и мраку характеризуется в них не только с человеческой, но и с политической и со­циальной точки зрения. И вследствие того, что сопро­тивление это, казавшееся содержательным в плане абстрактных идей, на практике обнаружило свою несо­стоятельность, — в литературе возникает серьезная и глу­бокая критика дофашистской борьбы с реакцией, суровая самокритика лучшей части антифашистской интеллиген­ции, историческая критика развития Германии.

Во-вторых, начинают конкретизироваться и поиски выхода. «Волшебная гора» Томаса Манна еще могла быть написана в плане чистой идеологии; борьба между све­том и мраком, между прогрессом и реакцией могла там разыгрываться в эмпиреях отвлеченных идей. При таком методе Томасу Манну удалось добиться исключительной силы своего произведения, глубоко продуманной спра­ведливости при изображении и оценке борющихся идео­логических тенденций, олицетворенных в образах Нафта и Сеттембрини.

Томас Манн показывает, с одной стороны, тот духов­но-моральный соблазн, который кроется в демагогиче­ски-реакционном, выродившемся, романтическом анти­капитализме, кое в чем правильно критикующем совре­менную общественную жизнь. Это объясняет, как и почему могли заразиться этой идеологией даже умствен­но и нравственно высоко стоящие люди.

С другой стороны, это описание дополняется таким же тонким и справедливым раскрытием современной бур­жуазно-демократической идеологии, объясняющим, поче­му у нее нет сил так увлечь лучших людей эпохи, как в свое время удалось революционной демократии.

В романах послегитлеровского периода мы видим другие стороны демократического и социального сопро­тивления, «видим честные, но тщетные поиски, нащупывание правильного выхода в условиях, мало благопри­ятных для развития истинно демократической идеологии. Поэтому то позитивное, что здесь изображают Бехер и Цвейг, имеет большую поэтическую и историческую цен­ность. В особенности потому, что они, опять-таки исто­рически и поэтически правильно, показывают, как мед­ленно и противоречиво, продвигаясь вперед и снова отступая, проникало стремление к свободе в лучшую часть немецкой интеллигенции.

Эта воинствующая справедливость является поэзией исторической правды. Выдающиеся произведения совре­менной немецкой прогрессивной литературы дают широ­кую и правильную критику предысторию современной не­мецкой трагедии, они показывают, почему некогда куль­турный народ ныне с искаженным лицом, с вытаращенными в безумии глазами стремительно летит в пропасть.

Лишь поэзия исторической правды (и в этом отличие истинной поэзии от узко-злободневной литературы, от­личие настоящей, глубокой идеологической борьбы против реакции от вульгарного антифашизма) показывает, что фашизм не случайность, не случайная беда, каким-то образом постигшая немецкий народ,— но, конечно, и не фатальная неизбежность, от которой не было спасения. Фашизм — это результат десятилетней борьбы историче­ских, политических, духовных и моральных тенденций; он является вспышкой болезни в результате долго и медленно подготовлявшегося идеологического отравле­ния немецкого народа, которому он долго, но слишком медленно и слабо сопротивлялся. Рисуя этот процесс вырождения, немецкие писатели совершают акт суда не только над самими собой, но и над своим народом. Поэтому настоящий антифашизм в широком и глубоком смысле слона — это борьба с темными силами; поэтому его поэзия — это история национальной судьбы, судьбы на­рода.

Уже отмечалось, что в немецкой антифашистской ли­тературе чрезвычайно большое место занимает описа­ние исторических событий. Из сказанного вытекает, что это — не случайность или слабость, не уклонение от проблем современности или даже сегодняшнего дня, а, наоборот, ведение борьбы с реакционными силами на широком фронте, их идеологическое преследование даже в самых отдаленных углах.

Поэтому ни в коей мере не случайно, что оба наиболее выдающихся исторических романа антифашистской литературы являются действительно воинствующими кни­гами, в глубоком и настоящем смысле идейным оружием против фашизма.

«Генрих IV» Генриха Манна тематически как будто отдален от немецкого прошлого. В действительности же эта книга изображает события, являющиеся разительным, исторически верным политическим контрастом к разви­тию Германии. Фридрих Энгельс писал в свое время, что развитие Франции от средневековья до нового времени является точной противоположностью развития Германии. И действительно: там была доведена до конца решитель­ная борьба за создание современного буржуазного обще­ства и его государства, в то время как здесь вследствие отсталости и запоздалости исторического развития, воз­никло «немецкое убожество»,— по существу до сих пор не преодоленное. Исторически освещая важный пе­риод в возникновении французской нации, Генрих Манн тем самым политически освещает будущий путь своей родины, тот путь, которым она должна пойти, чтобы вернуться в среду свободных культурных народов. Этот, тактично невысказанный в романе, политически-социаль­ный контраст служит базой для создания положительного героя: друга Монтэня, первого политического вождя нового времени, борца с средневековый мраком и вар­варством.

«Лотта в Веймаре» Томаса Манна — актуальная немец­кая книга в более непосредственном смысле. Политически и социально «немецкое убожество» быть может достигало апогея в дни, когда в Германии расцвели классиче­ская поэзия и философия. Но идеологически отражая подготовку и последствия великой французской револю­ции и в первую очередь саму революцию, — в Германии возник духовный подъем, который преодолел это убоже­ство — конечно, лишь частично, лишь в сфере идеологии, а не в практической жизни — и на полстолетия превра­тил Германию в духовный центр европейского гума­низма.

Поэтому образ Гете — необходимый и естественный контраст к современному духовному и моральному уни­жению Германии. Это — образ гениального человека, который с железной энергией и одновременно тонким тактом преодолевал темные силы. Конечно, он не мог просто изгнать их. Но он умел находить и заставлять сиять ярким светом все элементы духовной жизни чело­века, в которых было хоть что-либо ценное. Гетевское «примирение с действительностью» — это глубочайший реа­лизм, понимание, что исторический процесс многосторон­нее и шире, чем желания самого мудрого человека, и одновременно — это ненависть ко всему мелочному и низ­кому, к угрожающей опасности мрака, ежедневно и ежечасно могущего подняться из «немецкого убожества» и приостановить прогресс.
Гете у Томаса Манна также иногда поддается влия­нию «немецкого убожества». Томас Манн не сочиняет легенд, но извлекает из фактов действительности поэзию исторической правды. Простое описание жизни и мыш­ления Гете — суровый и справедливый суд над современ­ной Германией. Это весы, на которых история и современ­ность Германии взвешены, найдены неполновесными и потому отброшены.

Неудивительно, что вся эта литература изгнана из современной Германии. От фашистского сожжения книг в 1933 году до зверского разрушения Ясной Поляны — прямой и неизбежный путь.

В красивой библейской легенде Авраам просит Иегову простить грешные Содом и Гоморру, если там найдутся хоть два праведника, даже если найдется хотя бы один. Однако действительная история—не религиозная легенда она, как говорит Шиллер, мировое судилище и к тому же строгое и неумолимое, не знающее снисхождения.

Лишь полное уничтожение гитлеризма откроет Герма­нии путь в будущее. Пока еще немецкий народ нужда­ется в кровавых уроках, чтобы очнуться от политиче­ского и социального безумия, которым он охвачен, от социального, духовного и морального помрачения.
Когда мрачные годы гитлеровщины отойдут в прош­лое, когда у немецкого народа начнется процесс пробуж­дения, оздоровления, овладения собой, — то он найдет для него исходную точку в поэзии, изгнанной из Герма­нии в тяжелые времена.
 

Содержание