Георг Лукач

Пути творчества Гергардта Гауптмана



Вестник Иностранной литературы. 1924. № 7 С.


Как со стороны революционной, так и в лагере контрреволюции очень часто подчеркивают различие между двумя крупными эпохами и творчестве Гауптмана: его «революционною юностью», резко отграниченной от позднейшего его отщепенства, от так называемого зрелого его периода.

Мне кажется, что это резкое разграничение, пожалуй, не вполне пригодно ни для первого, ни для второго периода развития Гауптмана. Никогда, во-первых, он не был истинно революционным писателем (и уж во всяком случае никогда с точки зрения пролетарского мышления), а, во-вторых, целый ряд отдельных моментов, казавшихся революционными в девяностые годы, встречается нам также и годы позднейшего творчества.

Попытка вкратце охарактеризовать сущность мировоззрения Гсргардта Гауптмана выявляет полнейшую растерянность и беспомощность во всех решающих жизненных вопросах. Взаимоотношения его героев, их подход к проблемам личной жизни, их отношение к обществу, к природе — обнаруживают их полную несо­стоятельность в борьбе со всеми силами внешнего мира и с собственными страстями, которая выливается в его произведениях в почти пассивное подчинение «судьбе», и сам автор не поднимается до духовного превосходства над этой самой «судьбой». Его собственный взгляд отличается от воззрений его действующих лиц только тем, что он уже с самою начала вполне убежден в безвыходности их положения, тогда как они приходят к этому выводу лишь после бесплодной борьбы. Но и в этом нельзя найти существенного различия. Автор опускает руки перед судьбой с такой же смутной и тупой покорностью, как и его герои, Он также не в силах постичь логику событии и вознестись над ней, хотя бы мыслью, а о деле и говорить нечего. Да, мудрость, все определеннее выступающая у Гауптмана в процессе его творчества, и конечном счете состоит в полнейшем смирении, в сознании, что «для человека пути судьбы неисповедимы и что против судьбы не пойдешь», просто должно счи­таться, как с реальным фактом, с безнадежной отчужденностью людей между собой, оставаться игрушкой собственных слепых страстей, рабом бессмысленного и жесто­кого порядка общественной жизни. Правда, душа его горит тоской по истинной жизни, более сообразной с человеческим достоинством. Правда, эта тоска часто побуждает его к возмущению. Но его мечты никогда не осуществятся. И эту, на наш. взгляд, внутреннюю пустоту никчемной тоски Гауптман возводит в известную цен­ность, как признак зрелости и мудрости, и противоположность беспомощной сле­поте рядовых людей, вступающих в поединок с судьбой. «Колокол значительнее церкви, призыв к трапезе больше, чем хлеб», говорит Михаэль Крамер, художе­ственный образ, более всех ставший выразителем воззрении Гауптмана.

Часто трогательная и захватывающая оборотная сторона этой пустоты и ту­пой пассивности творчески выливается в глубочайшее сострадание, которое Гауптман питает к судьбе своих беспомощных созданий и которым, проникнуты их взаимоотношения. Изображение абсолютной пассивности, неспособности к ясному осозна­нию своего положения и к решительным действиям таким образом стало наивысшим его литературным достоинством. Эту потерянность, это сострадание, эту разроз­ненность людей между собою и смутно зарождающееся представление о необходи­мой сплоченности, их тщетное возмущение - все это воспроизводит он с искренним чувством, а и отдельных случаях и с большой творческой мощью. Ибо его собствен­ный фатализм делает его почти ясновидящим и чрезвычайно восприимчивым к тончайшим сокровеннейшим душевным проявлениям страждущего человечества.

Это сострадание к беспомощности и привело Гауптмана к его так называемым революционным и социальным драмам. Правда, изображенные им физиологическое, моральное и душевное убожество и нищета угнетенных зачастую способны захва­тить и глубоко взволновать читателя, но в этой нищете он видит, как говорит Маркс о мелкобуржуазных утопистах, — «только горе нищеты, не вскрывая ее с революционной стороны, которая неизбежно опрокинет все нынешние устои общества».


Таким образом его наиболее революционная драма «Ткачи» и есть выраже­ние такой глухой смутной беспомощной тоски. Драма эта отличается от поздней­ших драм, рисующих трагедию личной жизни («Гсншель», «Раза Бернд», «Крысы» и др.), не мировоззрением, а только темой и изобразительными средствами. Тут Гауптман не только не уловил сущности современной пролетарской освободитель­ной борьбы, но и изображение его значительно отстает от действительной сознатель­ности и зрелости самого восстания ткачей. Итак, «натуралист» Гауптман дает лишь стилизацию революции во всех случаях, где он имеет с нею дело, — еще заметнее в «Флориане Гейер» — в духе своего мелкобуржуазного бессилия осмыслить сущ­ность какого-нибудь исторического процесса. При этом он своей стилизацией вся­кую революцию низводит на ступень, лежащую ниже той, которой в действи­тельности она достигла, «Ткачи» завершаются почти христианской проповедью, а в «Флориане» нередки прямо-таки национально-либеральные нотки там, где стремления в душе героя приобретают содержание и определенность.

Таким образом его попытки найти соприкосновение с революционным рабочим были обречены остаться лишь случайным эпизодом его жизни и деятельности. Это следует понимать не так, как будто он впоследствии изменил революционным иде­алам своей юности., а скорее тут постепенно все более выяснялась истинная сущ­ность его развития, и эта сущность, говоря социальным языком, и есть хозяйственная и политическая, интеллектуальная и моральная беспомощность мелкобуржуаз­ного строя перед проявлениями и крупного капитализма и перед пролетарской революцией.

Гауптман конечно, не сознает этой тождественности. Он иногда честно стре­мится – в рамках своего личного миропонимания — найти разрушение мучитель­ных для него жизненных загадок, не будучи, вместе с тем, в состоянии возвыситься над понятием этого мелкобуржуазного класса.

О таком интеллектуальном типе Маркс выразился с исчерпывающем ясно­стью: «Представителями мелкой буржуазии делает их то обстоятельство, что они не могут своим умом превзойти границы, из которых мелкий буржуа во всю свою жизнь не может выйти, и что, благодаря этому, они приходят теоретически к реше­нию тех же задач, получая те же выводы, на которые буржуа практически натал­кивают материальные интересы и общественное положение».
Что ставит Г. Гауптмана, как человека и как писателя на голову выше своих современников, это, помимо его вышеуказанных творческих способностей, его искренность.

Часто он и не стремится вовсе скрывать свою внутреннюю неуверенность. Не только в отдельных его произведениях мы находим захватывающие своей правди­востью и неподдельностью признанья полной своей несостоятельности и беспо­мощных колебаний, но и общий ход его развития, его внезапные метания от одного направления к другому, от одного стилистического образа к другому без всяких прикрас свидетельствует о том, что его сил хватает изображать страдания от окру­жающего нас мрака, но недостаточно для того, чтобы осветить этот мрак. Это при­знание собственной слабости делает его писателем, типичным для целого слоя общества, который в интеллектуальной жизни буржуазной Германии вот уже десятки лет играл свою роль и играет ее и ныне. Эта искренность, однако, имеет свои опре­деленные границы, и эти границы являются вместе и пределами его творчества. Ибо, как мы видим, Гергардт Гауптман, как бы наперекор собственному желанию, становится сочинителем именно в своих лучших произведениях и наиболее ярких местах. Там, где Гауптман стремится стать поэтом, созидателем, где он берет на себя роль глашатая и путеводителя, — там не только неизменно обнаруживаются ясно и нехудожественно зияющая пустота и слабости его, но начинается еще и стилизация, стилизация бессодержательная, лживая, позаимствованная из всевозможных источников.

Чем определеннее буржуазный класс Германии (сюда надо причислить также верхушки социал-демократии) стремится сделать Гауптмана писателем-вождем, носителем духа нашего времени, чем легче Гауптман подчиняется этим предъявленным к нему требованиям, тем сильнее в его творчестве пустота и искусственность заглушают его природный творческий дар. Отсюда понятно, почему он, как писа­тель, хотя и не по прямой линии, но неуклонно падает. С другой стороны, бур­жуазный класс наших дней предъявляет свои требования именно к Гауптману: он ведь явился выразителем одной из основных черт их жизнеощущения и переживания, это яркий пример того, что при теперешнем состоянии идеологического разложения общества популярность действует столь же губительно, может быть даже еще губительнее, чем в прежние годы действовали непризнанность, и гонения на талант.
Перевод с немецкой рукописи Э. Кроненталь

На главную Георг Лукач Тексты