Георг Лукач

Рецензия на книгу Н.Бухарина «Теория исторического материализма»

Политические тексты М. 2006 с 197-211

НОВАЯ РАБОТА Бухарина представляет собой долгожданный систематический свод исторического материализма с позиции марксизма. Поскольку в марксистском лагере со времен «Анти-Дюринга» Энгельса не предпринималось подобных попыток - за исключением брошюры Плеханова - и систематизация учения отдавалась на откуп противникам марксизма, в большинстве своем понимавшим его весьма поверхностно, постольку к попытке Бухарина следовало бы отнестись с благожелательностью и симпатией, даже если бы его метод и его результаты навлекли на себя еще больше нареканий, чем высказано в этой рецензии. Ибо надо признать, что Бухарину удалось привести все важнейшие вопросы марксизма в единую систематическую взаимосвязь, которая в общем и целом - является марксистской; далее, что вся книга написана ясно и очень доступно, будучи, по-видимому, вполне пригодной для выполнения своего предназначения учебника.

Цель, которую поставил перед собой Бухарин, - написать общедоступный учебник - должна вызвать сочувствие и у того, кто склонен критиковать его частные выводы, в особенности когда они относятся к несколько отдаленным областям. Эта цель, а также трудности с доставанием нужной литературы в России извиняют Бухарина, который при рассмотрении искусства, литературы и философии почти всегда обращается к второисточникам и по большей части не учитывает результатов передовых исследований. Проистекающая отсюда опасность, однако, усугубляется тем, что, стремясь создать общедоступный учебник, Бухарин имеет обыкновение чересчур упрощать сами проблемы. Правда, благодаря этому его изложение становится очень ясным и прозрачным, однако при этом взаимосвязи нередко смазываются и скрадываются вместо того, чтобы действительно проясняться. И все же никак нельзя признать правомерной манеру изложения, при которой простота достигается не путем упрощения верных по существу постановок проблем и результатов, а путем упрощения самой проблемы и результата - тем паче, что тенденция к упрощенчеству у Бухарина не сводится к сугубо периферийным идеологическим образованиям, а проникает также и в более центральные вопросы.

Так, к примеру, Бухарин ведет речь о том, что иерархия и отношения господства в экономической структуре производства, с одной стороны, в точности параллельны иерархии и отношениям господства в государстве, с другой; и отмечает в заключение следующее: «Таким образом, здесь мы видим, что строение самого аппарата государственной власти отражает экономическое строение, т.е. одни и те же классы стоят на одних и тех же местах» (с.165). Это правильно, тенденция развития, несомненно, такова. Правильно также и то, что продолжительное и острое противоречие между двумя этими иерархиями обыкновенно ведет к революционному перевороту. Но применительно к конкретной истории данная формулировка Бухарина выглядит чересчур примитивно, схематично. Ведь вполне возможно, что вследствие равновесия экономических сил конкурирующих классов на какое-то время складывается государственный аппарат, на самом деле неподвластный ни одному из двух классов (пусть даже вынужденный при этом вступать во всевозможные компромиссы с ними) и потому отнюдь не являющийся простым отражением их структуры.

Это относится, например, к абсолютной монархии в начале Нового времени. Далее, возможно то, что экономически класс приходит к господству, не будучи в состоянии полностью подчинить своим потребностям государственный аппарат, наложить на него свой классовый отпечаток. Меринг убедительно показал на примере Германии, как буржуазия, боясь пролетарской помощи в буржуазной революции и даже в энергичной борьбе за буржуазные реформы, именно в пору своего сильнейшего экономического подъема отдала государственный аппарат юнкерам и спокойно взирала на то, что в нем продолжала существовать феодально-абсолютистская структура господства. Конечно, все эти вопросы в учебнике невозможно рассмотреть во всей их широте и конкретности. Однако отсутствие даже намёка на важность подобных отклонений от схемы все же делает изложение Бухарина небезупречным. Плеханов и Меринг часто демонстрировали в отдельных своих исследованиях, каким образом можно соединить популярность изложения с научной основательностью рассмотрения проблем. Взвалив на себя поистине своевременную и важную задачу систематизации совокупной проблематики марксизма, Бухарин в некоторых отношениях скатывается ниже достигнутого ими уровня исследований.

Однако не хотелось бы задерживаться на мелочах. Ибо гораздо важнее, чем подобные огрехи и небрежности, является то, что в некоторых немаловажных пунктах Бухарин отходит от верной традиции исторического материализма, не будучи при этом правым по сути дела, не превосходя и даже не достигая уже достигнутого уровня своих лучших предшественников. (Само собой понятно, что достойную уважения даже во всех своих ошибках работу Бухарина мы неизменно соизмеряем с лучшими традициями марксизма; обыкновенные вульгаризаторы здесь совсем не принимаются в расчет в качестве объектов сравнения.) Данное утверждение относится в первую очередь ко вводным философским главам книги. Позиция Бухарина оказывается тут в весьма сомнительной близости к буржуазному (созерцательному, по терминологии Маркса) материализму. Сдается, что для Бухарина не существует той критики, какой подвергли это учение, например, Меринг и Плеханов, не говоря уже о Марксе и Энгельсе, не существует четкой границы между неспособностью этого материализма постичь исторический процесс и характерной для исторического, диалектического материализма с ориентированностью на историю. Вполне понятно, что после того, как все идеалисты от Бернштейна до Кунова превратили в свою полную противоположность сущностное ядро марксизма, здесь последовала реакция, в основе своей здоровая. Но Бухарин молча, не удостаивая опровержения, удаляет из своих философских рассуждений все элементы марксистского метода, которые проистекают из немецкой классической философии. Гегель, правда, эпизодически упоминается в разных местах, но нигде Бухарин не вдается в серьезный разбор различия между его диалектикой и диалектикой Маркса.

О Фейербахе, что весьма характерно, говорится лишь, что он «двинул дело вперед»: он оказал «влияние на Маркса и Энгельса, которые дали наиболее совершенную теорию материализма» (с. 58). Вообще не обсуждается проблема отношения фейербаховского гуманизма к материалистической диалектике.

Мы особо подчеркнули этот пункт, так как исходя из него можно легче всего понять наиболее существенные ошибки в бухаринской трактовке исторического материализма. Теория Бухарина, очень сильно сближающаяся с буржуазным - естественно-научным - материализмом, в силу этого приобретает характер «science» (в соответствии с французским употреблением этого термина), а при своем конкретном применении к обществу и истории она поэтому зачастую смазывает решающее требование марксистского метода: сводить все феномены политэкономии и «социологии» к общественным отношениям людей между собой. Теория приобретает привкус ложной «объективности»: она становится фетишистской.

Этот остаток нерастворенной вещественности, ложной «объективности» наиболее отчетливо обнаруживается при рассмотрении роли техники в общественном развитии. Бухарин отводит ей роль, которая, в сущности, совершенно определенно ей не подобает; и делается это в такой форме, каковая никак не соответствует духу диалектического материализма. (Разумеется, при желании найдутся цитаты из произведений Маркса и Энгельса, которые могут быть истолкованы также и в этом смысле.) Бухарин утверждает: «...Всякая данная система общественной техники определяет[1] собой и систему трудовых отношений между людьми» (с. 146). На 153-й странице книги слабость обмена, преобладание натурального хозяйства в античном мире выдается за следствие слабости техники. На 159-й странице подчеркивается: «Ибо, когда изменяется техника, то изменяется и разделение труда в обществе». На 199-й странице зависимость «в последнем счете» от технического развития общества, от «уровня производительных сил» прямо объявляется «основной закономерностью». Очевидно, что допускаемое в последнем высказывании отождествление техники с производительными силами общества не является ни правомерным, ни марксистским. Техника - это часть, это один, правда, очень важный момент производительных сил общества; но она не тождественна им, она не составляет, как это, по-видимому, вытекает из вышеприведенных утверждений Бухарина, и (в конечном итоге или безусловно) решающего момента в преобразовании производительных сил. Сам Бухарин признает, что любая попытка увидеть основополагающее определение развивающегося общества в каком-то ином принципе, нежели в общественных отношениях между людьми в процессе производства (и, соответственно, распределения, потребления и т.п.), значит, в правильно понятой экономической структуре общества такая попытка ведет к фетишизму. Так, к примеру, он критикует концепцию Кунова, согласно которой техника связана с условиями природы, а наличие определенного сырья предопределяет наличие определенной техники (с. 128); он критикует эту концепцию столь же резко, сколь метко, когда показывает, что Кунов путает сырые материалы с предметами труда, что он забывает: «...для того, чтобы деревья, руда, волокно и т.д. смогли играть роль сырых материалов, нужна соответствующая техника ... Влияние природы в смысле доставления материалов и проч. является само продуктом развития техники» (с. 129). Но не следует ли эту правильную и критичную установку провести также применительно к самой технике? Не является ли предположение, что развитие общества зависит от развития техники, таким же ложным «натурализмом», как и теория Кунова, которая, в конечном итоге, пусть даже в несколько более утонченной форме, возвращается к теориям «среды» XVIII и XIX веков? Правда, Бухарин не допускает грубой ошибки, присущей такому «натурализму», который пытается изменяющееся объяснить исходя из неизменного (с. 129), поскольку техника как раз и изменяется в ходе исторического развития. Он, стало быть, объясняет изменение - с формально-логической точки зрения правильно, - исходя из переменной величины. Тем не менее рассмотрение обособленной техники в качестве основы развития лишь превращает грубый натурализм в динамичный и утонченный. Ведь если не рассматривать технику как момент данной конкретной системы производства, не объяснять ее развития, исходя из развития общественных производительных сил (вместо того, чтобы все делать наоборот), то она становится для человека точно таким же трансцедентно противостоящим ему фетишистским принципом, как «природа», как климат, среда, сырье и т.д. Разумеется, никто не ставит под сомнение, что на всякой определенной ступени развития производительных сил обратное воздействие на них оказывает обусловленное ими же самими развитие техники. Бухарин подчеркивает это относительно всех идеологий (следуя здесь важным методологическим инициативам позднего Энгельса); однако было бы недопустимо, неправильно по существу и не по-марксистски изымать технику из ряда идеологических форм и приписывать ей самостоятельное существование, независимое от экономической структуры общества.

Это неправильно по существу, ибо вследствие этого становятся необъяснимыми очень важные изменения в направленности техники, которые оказали, допустим, пусть даже и не прямое, но тем не менее решающее влияние на общественное развитие. Таково, например, различие между техникой античного мира и техникой средневековья. Ибо сколь бы примитивными ни были результаты средневековой техники, в сколь бы многих отношениях она ни знаменовала собой регресс в сравнении с известными техническими достижениями античного мира, но тем не менее принцип средневековой техники означает шаг вперед в техническом развитии: в средние века имела место рационализация процесса труда - в противоположность античному миру, где рационализация была направлена исключительно на результат труда, а сам трудовой процесс осуществлялся не столько за счет технической рациональности, сколько за счет «использования социального насилия в качестве выхода из положения[2]. Но только благодаря этому были заложены основы возможности современной техники; Готль демонстрирует это на примере водяной мельницы, горного дела, огнестрельного оружия и т.д. Однако основой такого решающего изменения направленности техники явилось изменение экономической структуры общества - изменение возможностей труда и условий труда. Невозможность для античного общества сохранить социальный базис своей производственной организации - расхищение неисчерпаемого человеческого материала, каким были рабы, - вне всяких сомнений, была одной из существенных, определяющих причин его экономического краха, вынуждала к новой экономической организации общества, основы которой как раз и были созданы в средние века. Макс Вебер убедительно показал, например, что сосуществование рабского и свободного труда в античном обществе затруднило развитие цехов и тем самым - развитие современного города, которое последовало в средние века, чего не произошло в древнем Востоке или в античном мире[3]. Средневековье приступило к организации своей экономики при совершенно противоположных общественных условиях (недостаток рабочей силы и т.д.), что потом существенным образом обусловило изменение направленности техники. Бухарин ставит причинную взаимосвязь с ног на голову, когда заявляет: «При другой технике рабский труд был бы невозможен; рабы портят сложные машины, и рабский труд не окупается (с. 148). Не слабое развитие техники делает возможным рабство, а наоборот, рабство как господствующая форма труда делает невозможными рационализацию трудового процесса, а опосредствованно - возникновение рациональной техники. Видоизменения, возникающие тогда, когда рабство рассматривается в качестве - относительно изолированного - момента среды, которая в мировом масштабе существенным образом базируется на наемном труде, не имеют отношения к делу[4].

Извращение этой взаимосвязи выявляется еще отчетливее, если мы бросим взгляд на переход от средневекового производства к современному капитализму. Маркс категорически настаивает на том, что переход от цехового ремесленного производства к мануфактуре не означал технического переворота: «В том, что касается самого способа производства, мануфактура, например, отличается в своем зачаточном виде от цехового ремесленного производства едва ли чем другим, кроме большего числа одновременно занятых одним и тем же капиталом рабочих. Мастерская цехового мастера только расширена. Итак, сначала разница чисто количественная[5]. Переход количества в качество происходит вследствие того, что при этом создаются капиталистическое разделение труда, капиталистические отношения господства на предприятии, социальные условия массового потребления (распад натурального хозяйства) и т.д. Только тогда складываются социальные предпосылки современной машинной техники; она возникает как плод многовекового процесса общественных перемен; она является увенчанием и завершением, а не порождающей причиной современного капитализма. Она появляется тогда, когда созданы ее общественные залоги, когда в примитивных формах мануфактурного капитализма развивается диалектическое противоречие; это значит, когда «узкий технический базис» мануфактуры вступает «на известной ступени развития в противоречие с ею же самой созданными потребностями производства»[6].

Само собой понятно, что вслед за этим развитие техники чрезвычайно ускоряет общественное развитие. Но формирующееся таким образом взаимодействие нисколько не отменяет сущностную, историческую и методологическую первичность экономики в сравнении с техникой. Так, Маркс заявляет: «Вся эта экономия, вытекающая из концентрации средств производства и их массового применения, <...> вытекает из общественного характера труда точно так же, как прибавочная стоимость вытекает из прибавочного труда каждого отдельного рабочего, рассматриваемого изолированно»[7].

Разбирая этот вопрос, мы немножко вдались в детали. Это нужно было сделать ввиду методологической важности этого вопроса. И важность его обусловлена не только тем, что речь идет здесь об одной из центральных проблем марксизма, но и тем, что Бухарин именно здесь становится жертвой своей ложной методологической установки. Выше мы указали на его попытку сделать из диалектики «science». В теоретико-научном плане эта тенденция выражается в том, что ему представляется возможным рассматривать марксизм в качестве «общей социологии» (с. 12). Но тут естественно-научная тенденция Бухарина вступает в неразрешимое противоречие с его - часто безошибочным - диалектическим инстинктом. Энгельс свел диалектику «к науке об общих законах движения как внешнего мира, так и человеческого мышления»[8]. С этим согласуется общая часть теории Бухарина о социологии как «методе для истории». Но поскольку эта социология у него, - что необходимо следует из его естественно-научной установки, - не остается чистым методом, а развивается в особую, ищущую специфического содержательного наполнения науку, постольку она вступает в противоречие с исторической сущностью своей материальной основы. Ибо диалектика способна отказаться от специфического содержательного наполнения: ведь она направлена на целостность исторического процесса; его индивидуальные, конкретные, неповторимые моменты раскрывают свои диалектические сущностные черты именно в своем качественном отличии друг от друга, именно в непрерывном изменении своей предметной структуры и благодаря этому в качестве тотальности становятся областью, где диалектика наполняется содержанием. Напротив, «сциентистская» общая социология должна обзавестись также своим собственным специфическим содержательным наполнением, собственными общими закономерностями, коль скоро она не желает самоупраздниться, стать лишь простой теорией познания.

Бухарин довольно нерешительно колеблется из стороны в сторону. С одной стороны, он ясно видит, что общества «вообще» не существует (с. 262); но он не способен сделать из этого необходимые выводы, так как историческая вариация для него в теоретическом плане (применения его теории зачастую лучше, чем сама теория) представляет собой лишь «определенную историческую оболочку», некий «мундир» (там же). С другой стороны, он пытается разграничить «теорию» и «метод» и трактовать их тем не менее как единую науку, то есть выдвигает задачу, которой из-за неясности постановки вопроса с самого начала суждено быть неразрешимой. А проанализированная нами, в корне ложная теория первичности техники есть не что иное, как содержательное наполнение искомой Бухариным общей социологии: это не случайный промах, а необходимое следствие не до конца проясненного исходного
пункта.

Эта неясность обнаруживается почти всегда, как только Бухарин начинает оперировать понятием «закон». К счастью, в ходе конкретных анализов Бухарин часто забывает о своем исходном пункте в теории. Так, он стремится вывести общие типы законов как для неорганической и органической природы, так и для общества, исходя из «равновесия» и его нарушений внутри определенных систем (с. 74-75). Здесь Гегель не слишком органично состыковывается с Марксом. Хотя в теории Бухарин выражает согласие лишь с тем, что эти взаимосвязи «лучше всего» видны «на примере самой сложной системы, на примере человеческого общества» (с.80), но входе конкретного анализа общества он, к счастью, забывает эту теорию, часто добиваясь - вопреки своей фундаментальной установке - весьма интересных результатов. В дополнение к этому в нем вызывают здоровый отпор различные «органические» и т.д. теории общества, что нередко выражается в меткой критической полемике (см. с. 90-91).

Но при установлении познавательной цели социологии эта естественнонаучная ориентация Бухарина проявляется вполне наглядно. Он заявляет: «Из всего, что мы говорили выше, следует, что в общественных науках точно так же, как и в естественных[9], возможны предсказания...» (с.47). «Мы пока не можем предсказывать срока наступления того или другого явления. Это происходит потому, что мы еще не располагаем такими знаниями законов общественного развития, которые можно было бы выразить в числах. Мы знаем скорости социальных процессов, но мы имеем возможность знать их направление» (с.48). Но Бухарин из-за своей естественнонаучной предвзятости не замечает, что между возможностью познания «поддающихся числовому определению фактов» и возможностью познания направлений или тенденций пролегает не субъективное различие в степени развития нашего познания, а объективное качественное несходство самих предметов. Это всегда ясно видели Маркс и Энгельс. Я лишь мимоходом упомяну об умных и методологически очень взвешенных замечаниях Энгельса по поводу методологической невозможности точного количественного познания непосредственной современности и только укажу на то, что Маркс в своем равно содержательно и методологически основополагающем учении о средней норме прибыли четко проводит методологическую разграничительную линию между отдельным количественно фиксируемым «фактом» и общественными тенденциями совокупного процесса. «Что касается постоянно колеблющейся рыночной ставки процента, - заявляет Маркс, - то для каждого момента она, подобно рыночной цене товаров, является постоянной величиной... Напротив, общая норма прибыли всегда существует лишь как тенденция...»

И эта концепция тенденций развития, в соответствии с которой их тенденциальный характер связан не просто с нашим недостаточным познанием, но вытекает из сущности предметности, присущей историческому процессу, а данная структура служит фундаментом теоретической возможности общественной деятельности, преобразующей действительность «революционной практики», - эта концепция на каждом шагу вновь и вновь отстаивалась никем иным, как Лениным. Так, как это сделано, например, в ходе ленинской критики брошюры Юниуса, когда он четко показывает немарксистскую природу тезиса, о том, что в эпоху империализма невозможны национальные войны. Он подчеркивает, что вероятность таких войн очень невелика, однако с помощью анализа тенденций развития никогда не удастся доказать их абсолютную невозможность. Тем самым на проблеме познаваемости «срока» с самого начала клеймо методологической невозможности. Еще резче эта методологическая невозможность подчеркивается в речи Ленина о международном положении на II Конгрессе Коминтерна: «И тут надо прежде всего отметить две распространенные ошибки... Иногда революционеры пытаются доказать, что кризис абсолютно безвыходный. Это ошибка. Абсолютно безвыходных положений не бывает... Пытаться «доказывать» наперед «абсолютную» безвыходность было бы пустым педантством или игрой в понятия и словечки». Настоящим доказательством в этом и подобных вопросах может быть только практика, только опыт[11].

Мы ссылаемся здесь на Маркса, Энгельса и Ленина не как на «авторитеты». Надо было лишь показать, что познавательная цель, выдвинутая Бухариным, уклоняет с пути великих и плодотворных традиций исторического материализма, которые от Маркса и Энгельса через Меринга и Плеханова ведут к Ленину и Розе Люксембург. (К слову сказать, весьма прискорбно то, что уже из методологической установки Бухарина явствует, что Бухарин вообще не учитывает основополагающих экономических теорий Розы Люксембург.) Ибо предметное, обстоятельное обсуждение самой этой познавательной цели вывело бы за рамки данной рецензии. В ходе такого обсуждения следовало бы показать, что все философское основоположение Бухарина не идет дальше точки зрения «созерцательного» материализма, что он, вместо того чтобы подвергнуть историко-материалистической критике естественные науки и их метод, то есть постичь их как продукты капиталистического развития, неосмотрительно, некритически, неисторически и недиалектически распространяет их метод на познание общества. Но такой критике, для которой хорошая предварительная работа проделана в исследованиях Плеханова о Гольбахе, Гельвеции и Гегеле, здесь не место. Тут нужно было лишь обозначить те следствия из позиции Бухарина, которые способны бросить тень на его конкретные обществоведческие результаты или увести в ложном направлении.

И при столь ограниченной критике нельзя войти во все детали. Надо довольствоваться указанием методологического источника этих заблуждений. Уже отмечалось, что вопреки всем этим ошибкам книга Бухарина представляет собой достойную одобрения попытку дать систематический и общедоступный свод результатов марксизма. Это надо еще раз повторить в заключение и одновременно выразить надежду, что в последующих изданиях рецензируемой книги будет исключено как можно больше из допущенных в ней ошибок и вся она целиком поднимется на уровень многих ее удачных разделов.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Курсив мой. - Г.Л.
2 Vgl. Gotte, Wirtschaft und Technik (GrundriB der Sozialokonomie, II), S. 236-239. - Г.Л.
3 Weber M. Wirtschaft imd Gesellschaft (GrundriB der Sozialokonomie, III), S. 584-585. -Г.Л.
4 Ср. в этой связи замечания Маркса в «Нищете философии» о рабстве на юге США, но при этом чисто технический момент также составляет лишь один из моментов совокупного общественно-экономического процесса (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 135.)
5 Там же. Т. 23. С. 333.
6 Там же. Т. 23. С. 381.
7 Там же. Т. 25. Ч. I С. 90.
8 Там же. Т. 21. С. 302.
9 Курсив мой. - Г.Л.
10 Марке К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. 1. С. 401.
11 Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 227-228.


На главную Георг Лукач Тексты