Георг Лукач

Д-р Макс Адлер. «Учение марксизма о государстве»

(Очерк различий между социологическим и юридическим методом).

Вестник Социалистической Академии, 1923, № 3

(Марксштудиен, т. IV, полутом 2-й, Вена 1922 г., изд. Венского народного издательства).


Новая книга Макса Адлера представляет собой критику работы венского профессора Ганса Кельзена «Социализм и Государство» (Лейпциг, Гиршфельд 1920 г.). Книга Кельзена стремится вскрыть, с точки зрения формально-юридического метода, внутренние противоречия марксистского учения о государстве, чтобы тем самым доказать научную несостоятельность марксизма. В противовес этой новой попытке научного уничтожения марксизма, Макс Адлер стре­мится доказать, что на основе формально-юридического метода не­возможно даже понять сущность марксизма — что своей цели, дать критику марксизма по существу, Кельзен таким образом не достиг, — что он указывает лишь на те противоречия, который возникают при противопоставлении его формально-юридического понимания госу­дарства марксистскому историко-социальному пониманию. Эта противоречия, однако, не только не говорят ничего против методологиче­ской правильности марксизма, или против фактической правильности его конкретных выводов, — но они скорее доказывают, ограниченность формально-юридического метода Кельзена и его негодность для ура­зумения конкретных историко-общественных явлений.

Эта необходимость защиты марксизма от формальной теоретико-познавательной кантианской критики вынуждает М. Адлера занять своеобразную позицию по отношению к новейшей марксистской лите­ратуре. С одной стороны, он вынужден энергично отмежеваться от воззрений Бсрнштейна (т. II, 102) — с другой же стороны, занятая им боевая позиция вынуждает его к далеко идущему признанию большевистской интерпретации учения Маркса и Энгельса о государ­стве. Он признает большой заслугой Ленина и Троцкого, что они очистили учение Маркса и Энгельса о государстве от оппортунисти­ческих искажений, восстановили его действительный смысл и во многих вопросах, — как например — в вопросе о разрушении государ­ственной машины,— становится на их точку зрения (стр. 116, 151, 166 и т. д.). Принимая во внимание общее воззрение М. Адлера, не приходится удивляться тому, что он при этом обнаруживает свои предубеждения по отношению к коммунизму и неспособность понять коммунистическую теорию и практику при оценке русской советской диктатуры, которая, по его мнению, является не диктатурой пролетариата, а диктатурой Р. К. П. На этом вопросе мы останавливаться, однако, не станем, так как он не имеет прямого отношения к нашей настоящей теме, да и, кроме того, возражения М. Адлера тривиальны и скучны.

Основная задача книги — методологическая. Она имеет целью до­казать превосходство марксистского социологического метода над кантианским формальным методой. Необходимо, однако, тут же под­черкнуть, что под марксистским методой М. А. подразумевает свой собственный неустойчиво-формалистический метод, сильно окрашенный кантианскими, теоретическо-познавательными тонами, так как, по его мнению, диалектический материализм не является органической, составной частью марксизма (рассуждения М. А. о содержании и приложении диалектики представляют собой одно сплошное вилянье). Тем самым уничтожается, однако, отправной пункт противопоставле­ния кантианства и марксизма. Вопрос превращается в семейный спор кантианцев. М. А. пытается доказать, что кантианский метод сверх-исторического формального a priori может быть истолкован и так, чтобы найти в нём подтверждение и марксистского метода.

Это делает, однако, его собственную позицию сомнительной и неустойчивой: его отдельные выводы и его методы на каждом шагу опровергают самих себя. Правда, он, во многих вопросах остается прав по отношению к Кельзену (что конечно, большой заслугой не является, ибо Кельзен собрал в своей книге все устаревшие и выдохнувшиеся залежи буржуазных научных попыток «уничтожения Маркса»). Но так как, с другой стороны, М. А. не умеет и не желает выступить против Кельзена с выдержанной точкой зрения исторического материализма, материалистической диалектики, то он бес­престанно попадает в этой борьбе в методологические затруднения даже там, где он фактически отстаивает более верные, но не вполне верные взгляды. Ибо с кантианской точки зрения, с точки зрения теоретико-познавательного и юридического формализма, воззрения на государство Кельзена являются более последовательными. Поскольку М. А. хочет их оспаривать с этой же точки зрения, он вынужден беспрестанно выдвигать против взглядов Кельзена, в форме разжи­женного кантианством марксизма, устаревшие и выветрившиеся буржуазные теории. Ибо юридический формализм представляет собой наиболее совершенную ступень пореволюционного, становяще­гося все более консервативным метода, сознательно отказывающегося от объяснения становления и уничтожения, от конкретного понимания исторической сущности общественных образований. Про­блема материального субстрата единичных форм этим методом в связи с гносеологической постановкой вопроса у Канта (суще­ствуют синтетические суждения a priori — как они возможны), просто устраняется тем способом, что принимает ее за данное, не поддающееся дальнейшему выяснению, и направляет свое внимание исключительно на вопрос, как могут быть выведены предпосылки значимости фактически значимого. Он устраняет, таким образом, целиком вопросы: «что значимо» и «почему значимо», чтобы со­средоточиться исключительно на проблеме, «как значимо».


Таким образом, возникает гносеологическая проблема формы и содержания, которую эта юридическая школа решает в том смысле, что содержание права вообще не является больше юридическим во­просом; что юриспруденция должна заниматься только общими фор­мальными предпосылками значимости положительного права.
Это развитие является в научном отношении шагом вперед, по­скольку сущность положительного права освобождается и четко отделяется от связи с «вечной справедливостью», с «сущностью человека», с этикой и т. д. С другой стороны, это научное преодо­ление естественного права означает одновременно окончательную ликвидацию революционно-идеологических традиций буржуазии. Ибо естественное право представляло собой попытку (буржуазии) помочь победе права «истинного», «справедливого» и т. д. над существу­ющими системами положительного (феодально-абсолюстическим правом). Социальный смысл юридического формализма, утверждения, что содержание права является, говоря словами Кельзена, — юридическим, — заключается, таким образом, в том, что буржуазная юриспруденция принимает за данное существующий (буржуазный) правовой строй и ограничивается теоретико-познавательным вы­яснением предпосылок его значимости.
Проблема усложняется лишь тогда, когда оказывается на лицо возможность или факт победоносной пролетарской революции. Ибо указанное воззрение должно тогда оказаться методологически-вынужденным признать в пролетарском правовом строе такой же правовой строй (такой же «положительный», такой же «легитимный») как в буржуазном правовом строе. Правда, познание своеобразия пролетарского государства является для этой школы — методологически невозможным, но если она хочет остаться выдержанной и последо­вательной, то она должна по отношению к нему занять методологически-нейтральную позицию. Естественно, что, являясь частью буржуазной науки, она оказывается к этому неспособной. Она вы­нуждена, таким образом, в своей критике марксизма выступить про­тив своего собственного метода. В этом причина низкого уровня книги Кельзена, несмотря на его выдающиеся способности.

Действительная марксистская критика является всегда истори­ческой критикой. Она не может ограничиться выяснением ошибки противника, ибо вообще нет нужды заниматься всяким недомыслием, которое социально и исторически ничего собой не представляет. Критика должна показать: как эти ошибки вытекают с необходи­мостью из классового положения противника; как противоречии, в которых он путается, являются лишь идеологической формой объек­тивных противоречий его классового положения. Критика Прудона Марксом в «Нищете философии» является прекрасным образцом такого метода критики.

М. А. такого вопроса вообще себе не ставит. Его марксизм и критический формализм Кельзена противопоставляются им в безвоздушном пространстве чистой теории. Даже больше: они сходится в одном решающей пункте: оба стоят на точке ирония сверх-исторического a priori — с той лишь разницей, что это a priori у Кельзена является ортодоксально-кантианским, чисто формальным а priori; между тем как М. А. открыл впервые и с теоретико-познавательной точки зрения проблематическое «социальное a priori» (стр. 30, 69 и т. д. о социологии, как об исторической науке, 311, 312), которое может быть по необходимости формальным или определяющим со­держание. Вместо того, чтоб историко-диалектически разбить фор­мализм Кельзена, он стремится доказать, что посредством его «социального a priori», может также быть решена в учении о государстве проблема содержания; это решение является, однако, естественно - правовым. Когда, например, М. А. подчеркивает (240 стр.), что «положительное право прежде всего не является ни моралью и ни правом», то он просто вводит снова в науку старое, правильно отвергнутое новейшими буржуазными учениями — различение прав вообще (или истинного права) и права положительного. Тупик правового формализма заключается, однако, не в том, что он признает лишь положительное право за право. Скорее это даже шаг вперед. Тупик заключается скорее в том, что этим самим для юридического формализма, как для наиболее развитой современной идеологической формы класса буржуазии в этой области — содержа­нке права превратилось в абсолютно неразрешимую проблему. Марксизм может, таким образом, признать эту критику естественного права за шаг вперед; марксизм в силах не только выяснить про­исхождение содержания права, но и вывести также структурное изменение правовых форм из истории «экономической структуры общества». М. А же, напротив, должен со своим растяжимыми a priori искать убежища и устарелых буржуазных теориях периода револю­ционных традиций буржуазии. Только это продвижение точки зрения делает книгу М. А. заслуживающей внимания в ряду вульгарных попыток улучшения права; она показывает, как политическая роль австрийской социал-демократии, как единственной защиты буржуаз­ной ноябрьской революции 1918 г., оказывает обратное влияние на его теорию. Книга сама но себе мало интересна.

Вена. 1923 г.


На главную Георг Лукач Тексты