Георг Лукач

Ади, великий лирик венгерской трагедии


(Писатели Венгрии. Очерки. Статьи. Эссе. Москва, «Радуга», 1989 г. С. 76-97)


Я пришел, чтобы справить тризну
Над собой и своею Отчизной...
Э. Ади. Разговор с гвоздикой

Что мы имеем в виду под венгерской трагедией? Петефи и Ади, великие поэты венгров, хорошо понимали, в чем она со­стоит; в наличии пережитков феодализма и упорной защите их консерваторами; в оторванности Венгрии от нарождающейся новой, демократической европейской культуры. Понимали они и то, что единственный выход — силой предать земле давно уже пережившее себя "венгерское средневековье" и тем самым приобщить венгров к демократическому сообществу цивили­зованных народов. Исключительное величие двух этих поэтов, Петефи и Ади, объясняется тем, что они, как никто глубоко и бескомпромиссно, не останавливаясь на полпути, осознали, про­чувствовали и пережили трагедию своей нации, своего народа.

I
Со времен Гердера и Гегеля известно, что величие поэта определяется слитностью его с национальной жизнью. Но из­мельчавшие потомки Гегеля, изрядно опошлив и скомпрометировав эту мысль, заставили многих в ней усомниться. После событий 1848 года политическая жизнь как в Германии, так и в Венгрии развивалась под знаком компромиссов. Буржуазия вконец отказалась от мысли о буржуазной революции, и значительная часть интеллигенции связала себя с возникшей при этом системой материального, духовного и морального коррумпи­рования, став ее верной прислужницей. После образования в 1867 году Австро-Венгрии в венгерской литературе быть представителем национальной идеи, выразителем духовно-эмоцио­нального единства нации значило безоглядно прославлять 67-й год, компромиссное соглашение, по которому венгерские господ­ствующие классы отказывались от национальной независимости, а дуалистическая монархия взамен гарантировала своей властью неприкосновенность таких феодальных пережитков, как земель­ные латифундии, право беспрепятственно угнетать национальные меньшинства, а также развитие капитализма (в той мере, в ка­кой это было выгодно для австрийской промышленности, и в соответствующей зависимости от австрийского финансового капитала).
Еще более противоречивыми стали представления о нации в период после мировой войны. Антинаучная, реакционная дема­гогия расового мистицизма содействовала лишь тому, чтобы превратить венгерских трудящихся в колониальное пушечное мясо, потребное для имперских целей Гитлера и Муссолини; главное, что при этом оставалась надежда на сохранение в неиз­менном виде земельных владений, на то, что в мошну немецких и итальянских капиталистов будет перекачиваться лишь часть "национальной" прибыли, что фашистские деспоты, жандарм­ские распорядители европейского угнетения гарантируют и для Венгрии статус хотя бы дочернего предприятия тюрьмы народов. Тюрьмы для венгров и других, еще не "освобожденных" наций.
В глазах многих эта без малого столетняя фальсификации истории совершенно скомпрометировала идею Гердера и Геге­ля. С точки зрения примитивно-вульгарного социологизма, в том числе и той его разновидности, что прикрывает свою пусто­ту "марксистской" фразой, понятия нации, национального раз­вития, национальных особенностей не существуют, а существуют только сухие абстракции в виде схематизированных классов, слоев и прослоек.
Подлинные марксисты мыслят иначе. Ленин, очерчивая социальный и эстетический облик Толстого, исходил из корен­ных проблем крестьянства в период от ликвидации крепостни­чества до первой русской революции (1861 — 1906), усматривая величие Толстого в том, что он глубоко пережил и с огромной художественной силой отобразил основные противоречия этой изобилующей кризисами переходной эпохи.
Таким образом, Толстой является для Ленина русским на­циональным писателем и уже в этом смысле — писателем-клас­сиком: его творчество означает, по Ленину, шаг вперед в разви­тии мировой литературы именно как творчество русского на­ционального писателя. Разумеется, подобное представление о национальном значении Толстого находится в прямом проти­воречии с ложными мифами реакционной эпохи; разумеется, это представление в значительной степени развивает и углубляет концепцию Гердера и Гегеля,
Ведь национальный характер теперь уже совершенно четко и однозначно связывается здесь с судьбой трудового народа. (Противопоставление нации и народа, отрыв судьбы нации от судьбы народа — одно из идеологических проявлений негатив­ных тенденций в венгерской культуре после 1867 года, той анти­национальной и антинародной политики господствующих клас­сов, которая однажды уже привела Венгрию к катастрофе и которая сейчас подталкивает ее к новой пропасти.) Новое в представлениях Маркса и Ленина состоит "только" в том, что они не ограничиваются общим признанием национального значения народной жизни, но выводят великие потрясения и повороты в судьбе той или иной нации из действий и страданий тру­дового народа.
Вот почему секрет величия крупных художников кроется в том, что в самых личных своих человеческих и писательских впечатлениях они охватывают и выражают значительные, истори­ческие противоречия национального развития. Чем масштабней талант писателя, тем менее "приватны" их впечатления и произ­ведения. Это вовсе не означает утраты ими индивидуальности. Напротив. Жесткое противопоставление гражданского и личного является всегда симптомом упадка, внутреннего раздвоения. Когда интеллигенцией овладевают апатия и равнодушие к делам общества или когда она не решается на открытое, смелое вы­ступление против реакции, то получает распространение иллю­зия, будто индивидуальные впечатления человека (тем более писателя) являются чисто личными впечатлениями, будто част­ное, индивидуальное бытие может включать в себя сферы, объ­ективно не связанные с развитием социальной и политической жизни.
В объективной реальности подобной "свободы" индивиду­ального бытия, личных впечатлений не существует — их может родить лишь воображение идеологов декаданса. Но, рожденные таким образом, эти взгляды оказывают, и вполне реальное, влияние на литературу. Не в том смысле, что под их воздейст­вием возникает действительно "независимое" от общественной жизни царство поэтических впечатлений, а исключительно в том, что литература, возникающая под влиянием этой идеологии, обращается к маргинальным проблемам общественной жизни, да и те отражает только поверхностно, в их случайных, а не су­щественных связях.
Глубина и всеохватная сила впечатлений действительно большого писателя выражается именно в том, что они проливают свет, помогают понять, сделать достоянием общественности те реальные связи, которые существуют между индивидуальной судьбой личности и кардинальными проблемами эпохи. Чем глубже личный характер этих впечатлений, тем более сложные, сокровенные, примечательные взаимосвязи выступают на ося­заемую поверхность художественного полотна. Если произведе­ния Шекспира и Гёте, Бальзака и Толстого действительно явля­ются своеобразными энциклопедиями эпохи, то не в том смыс­ле, что мы обязательно и непосредственно обнаружим в них все важнейшие исторические события их времени (это отно­сится, но и то не безоговорочно, разве что к Бальзаку); пони­мать это следует так, что в индивидуальных судьбах героев, изображенных с величайшей поэтической силой и проницатель­ностью, мы можем увидеть и пережить глубинные, имеющие серьезное и долговременное значение для истории человечества, поистине кардинальные проблемы той или иной эпохи.
Марксизм, таким образом, не отрицает исторической важ­ности ни великих личностей, ни национального бытия. Но, по­рывая с их односторонней переоценкой, он позволяет всегда конкретно определять общественную роль этих исторических факторов.

II
Величие Ади состоит, повторяем, в том, что он стал великим певцом венгерской трагедии. Слово "трагедия" следует подчерк­нуть особо, ибо в этом заключается основное различие между Петефи и Ади. Оба поэта выразили в своем творчестве самые чистые устремления, самые тяжкие горести и самые справедли­вые чаяния венгерского народа. Оба искали единственно верный путь разрешения венгерской трагедии, оба нашли его и - в чело­веческом, политическом и творческом плане — последовательно по нему прошли. И путь их, пусть не в одинаковых исторических формах проявления истинности, был общим, предполагал са­мостоятельность, независимость, целостность венгерской на­ции, освобождение трудового народа, демократическую рево­люцию,
Конец пути Петефи в объятой пламенем, разгромленной ре­волюционной Венгрии символизировал трагическое завершение определенной исторической эпохи. Но при всем трагизме исход этот все же был героическим поражением в героической битве, в которой венгерская нация стала последним оплотом европей­ской революционной демократии, еще способным в открытом противоборстве противостоять объединившимся силам международной реакции. Это была та эпоха, когда демократическая Венгрия впервые включилась в революционное развитие Запа­да, впервые выступила активным, весомым союзником европей­ских освободительных движений, когда венгерский народ впер­вые преодолел историческое одиночество, свою обособленность от путей западной цивилизации. Каким бы ни был исход этой борьбы, великие справедливые чаяния, связанные с ее подго­товкой и первыми результатами, придали поэзии Петефи свет­лый и мужественный, жизнеутверждающий пафос. Предощуще­ние свободы, перспектива слияния с сообществом культурных наций, уверенность в неизбежном крушении гнетущего прошлого — вот в чем источники широты и непринужденности Петефи, содержательности и силы его оптимизма.
Ади сражался за то же и против того же, что и его предшественник Петефи. Но после соглашения 67-го года феодальное прошлое в Венгрии уже не являлось неким обломком истории, в защиту которого ратовали лишь предатели аристократы и отдельные, угнетенные и обманутые, представители народа, в то время как против выступали все силы прогресса — по сути, еди­ным, хотя и не единодушным относительно целей и тактики, ла­герем. В Венгрии времен Ади буржуазия, ведущая сила эконо­мической модернизации, вступила в альянс с остатками феода­лизма. Темпы и направление развития — политического, социаль­ного и культурного — определялись рамками этого союза, кото­рые вмещали лишь то, что способствовало сохранению австро-венгерского соглашения 67-го года.
И потому: вcе политические партии, проявляя лояльность, обрекали национальные меньшинства на угнетение со стороны венгров. И потому: все политические партии считали неприкос­новенными существующие аграрные отношения. И потому: все политические партии решительно преграждали дорогу к пар­ламенту, к участию в активной политической жизни широким слоям трудового народа: крестьянской бедноте и нарождающе­муся в эту пору новому авангарду общественного прогресса — пролетариату.
Сложившееся таким образом равновесие сил объективно было крайне неустойчивым. В большинстве трудового народа господствующий строй порождал глубокое недовольство, о чем свидетельствовали не только аграрные волнения или отмечен­ные кровью рабочих демонстрации в Будапеште; популярность "партии 48-го года"i в среде алфельдских крестьян и поражение правительства Тисыii на выборах 1904 года говорили о том, что недовольство охватило даже те относительно узкие слои населе­ния, которые по соглашению 67-го года были допущены "под сень конституции"iii.
Но именно эти события показывали, что в Венгрии не было политической силы, способной направить в нужное русло широ­кое, охватывающее все общество, недовольство. Политики стре­мились лишь разрядить его. Официальные партии, под какими бы лозунгами они ни выступали, не осмеливались посягнуть на австро-венгерское соглашение (постыдная судьба коалиции, свергнувшей Тисуiv, — яркий тому пример), Не смели заявить во весь голос о жгучих проблемах трудящихся и "неофициальные" партии. Социал-демократы были единственной партией, которая могла бы возглавить борьбу крестьян и рабочих за свои права, за демократическое обновление Венгрии, ликвидацию пережит­ков феодализма и угнетения невенгерских национальностей. О своей готовности к этой борьбе пролетариат заявил в много­численных уличных столкновениях со стражами порядка. Но ру­ководство социал-демократии в своих требованиях всякий раз шло не дальше того, что удовлетворяло левую буржуазию. Активность последней в свою очередь сдерживал поладивший с земельной аристократией финансовый капитал, то есть в конеч­ном счете — компромисс 67-го года.
Объективно в Венгрии были налицо все предпосылки де­мократической революции, субъективно же — вследствие свое образного развития этой страны после 1848 года - таковых предпосылок не было.
Эндре Ади — точно так же, как Петефи, — был не просто восторженным приверженцем демократической революции. При­чина того, что Петефи в 40-е годы поднялся значительно выше, чем представители, скажем, немецкой политической лирики (Гервег, Фрейлиграт), была в его политической проницатель­ности. Он не только восхищался демократической революцией, но и глубоко разбирался во всех ее решающих аспектах и, про­являя блестящие тактические способности, судил о ее важней­ших текущих делах и задачах. Благодаря тому что это бога­тое и конкретное содержание нашло совершенное лирическое воплощение в его творчестве, Петефи — наряду с обладавшим сходными качествами Гейне - стал величайшим поэтом эпо­хи.
Эти качества были присущи и Эндре Ади. Сегодняшнего читателя не может не удивлять, сколь прозорливо, глубоко и точно оценивал он в своих стихах и публицистике политические и общественные проблемы своего времени — венгерские и меж­дународные. Как часто он оказывался единственным (что быва­ло и с Петефи), кто судил о событиях с верной и последова­тельно демократической точки зрения, с точки зрения действи­тельно коренных интересов трудового народа.
Случалось и с Петефи, что он со своею правдой противо­стоял мнению большинства. Но никогда он не оставался в пол­ном одиночестве. Он всегда был частицей, солдатом пусть слабо­го, но все-таки существующего крайне левого, якобинского фланга венгерской демократии того времени.
Ади же был в совершенном одиночестве. Разумеется, мил­лионы трудящихся испытывали те же страдания, что и он. Но между поэтом и массами, неорганизованными или затянутыми своими организациями в сеть компромиссов, не было и не могло быть непосредственной связи, прямого сотрудничества. Ади — политический ум которого невозможно переоценить - совершил все возможное и невозможное, чтобы прорвать это одиночество. Все - от Дюлы Юштаv до Гарамиvi, от Оскара Ясиvii до кружка Галилеяviii - были испытаны; во всех, кто выказывал хоть малейшую готовность, он искал братьев по оружию. Но все попытки его были напрасны.
Таким образом, одиночество Ади было следствием не над­менной замкнутости или сектантской узости, а того, что в вен­герских условиях после 67то года он был единственным, кто ясно сознавал, что спасение Венгрии — в неизбежной и законо­мерной демократической революции. Он один понимал и любил свой народ настолько и столь доверял ему, что в революции ви­дел не "хаос", но обновление, что не боялся ее, но верил в нее, ждал, торопил. Больше всего он боялся, что революция опозда­ет, что мир "решит" венгерский вопрос до того, как трудовой народ Венгрии рассчитается со своими угнетателями. По этому пути за ним не пошел никто. Ни Тарами, ни Оскар Яси, ни его литературные друзья и поклонники,
Странное, необычное это было одиночество: Ади был оди­нок в стране, где он один выражал истинные устремления, беды и чаяния народа; он был одинок в литературе, являясь не только ее крупнейшим, но и самым популярным поэтом.

III
Особенности венгерской литературы эпохи империализма и то, какое место в ней занимал Эндре Ади, определялись крат­ко охарактеризованными здесь общественными условиями, Па­радоксально, но именно этот парадокс лучше всего помогает по­нять место Ади в литературе; будучи наиболее популярным представителем развернувшегося в начале XX века литературно­го обновления, его окруженным любовью и ненавистью вождем, он и в центре новой литературы был обречен на одиночество и непонимание.
В странах, с запозданием вступающих на путь капиталис­тического развития, литература естественным образом остается патриархально-провинциальной. Ведь, прежде чем возникнет современная литература, литература городского человека, долж­на реально возникнуть сама городская цивилизация. В Венгрии этот закономерно сопутствующий развитию капитализма про­цесс сдерживали и замедляли два обстоятельства. Одно из них в том, что, хотя компромисс 67-го года сделал возможным зарождение капитализма, главенство в сфере политики было полностью отдано в руки "исторических сословий". Одновре­менно с капитализацией земельных поместий, сращиванием аг­рарного и финансового капиталов содержание венгерской по­литики все больше обуржуазивалось, Однако формы полити­ческой жизни, персональный и социальный состав политических кругов Венгрии с развитием капитализма в довоенные годы ме­нялись медленно.
Эта ситуация оказывала глубокое воздействие и на все ли­тературное развитие. Тем более, что — и это второе сдерживаю­щее обстоятельство — Будапешт по своему характеру не был исконно венгерским городом, он мадьяризировался постепен­но, и должен был пройти немалый срок, чтобы процесс этот смог оказать влияние на развитие культуры и литературы. Господ­ство "исторических сословий" во всех областях культуры долгое время было практически безраздельным. Непосредственно после 1867 года городскую буржуазию это особенно не волновало, затем какое-то время она безропотно приспосабливалась к су­ществующей венгерской культуре.
Но в конце века все же наступил перелом. Выступление Ади совпало с решающим этапом борьбы за новую, модернизированную городскую литературу. Он был поистине крупным, обще­венгерской, исторической значимости поэтом, имя и творчест­во которого смогли стать знаменем в сражениях за литературное обновление,
Небывалую силу таланта очень скоро распознали в Ади и противники обновления: в отличие от прочих "модерных" пи­сателей — горожан лишь в поверхностном, узком смысле, неофитов мадьяризирующейся столичной культуры, - Ади вышел из коренных, глубинных пластов нации, в его творчестве в но­вом, революционном свете воплотилась преемственность всей венгерской истории, нашли живое продолжение все традиции родного языка, связанные с народной жизнью и борьбой за со­циальный прогресс. Он был горожанином не в том понимании, что, подобно предшествующим "модерным" венгерским писателям, пытался рядом с патриархальной поэзией создать особую урбанистическую литературу. Новый, городской характер по­эзии Ади отражал в себе перемены, которые переживало во всех сферах жизни все венгерское общество, все его социальные клас­сы. Поэтому творчество Ади было не мирным освоением неосво­енных прежней литературой закоулков действительности и не про­шением набирающей силы буржуазии о признании ее, хотя бы в области литературы, "младшим партнером" дворяиских классов.
Поэзия Ади вступила в смертельную схватку с деморали­зованной поражением 1848 года, продажной, эпигонствующей венгерской литературой. "Мадьярство" Ади было непримири­мым. Признавая право на существование лишь за собственным, революционным "мадьярством", он отвергал псевдопатриотизм, замешенный на предательстве аристократии, на капитуляциях при Майтене и Вилагошеix и тайных сговорах с Веной, точно так же, как и "патриотизм" подстраивающегося под вкусы барства ассимилянта Ференца Херцегаx.

Сторонники отживающей культуры и литературы хорошо понимали, что литературная борьба для Ади - всего лишь одно, причем не самое главное, сражение за революционные преобра­зования, провозвестницей которых являлась его поэзия. Неслу­чайно, что ни на кого из венгерских поэтов (после Петефи) литературная критика не набрасывалась столь ожесточенно, как на Ади. Не случайно, что критическая хула в его адрес тут же сменилась политическим шельмованием.
Естественно, борьба старой и новой литератур существо­вала и до Ади, более того, столкновения эти постоянно обост­рялись. Столпы официозной литературы принимали в штыки идеи даже умеренного прогресса. Самые скромные первые шаги буржуазной городской литературы встретили резкое неприятие. А шаги эти долгое время действительно были более чем скром­ными. Точнее сказать, пестуя собственную литературу, бур­жуазия сама же в первую голову и заботилась, чтобы пересажи­ваемые с западной почвы ростки прогрессивной литературы не вымахали, чего доброго, до небес Все средства давления и кор­рупции были пущены в ход, чтобы идейно-общественное содер­жание новой литературы не выходило за рамки, соответствую­щие запросам зажиточного, нуждающегося в развлечениях бу­дапештского буржуа.
Запросы эти, конечно же, были выше и утонченней, чем у провинциальных джентриxi. Однако сколь-нибудь серьезная социальная критика в их круг все-таки не вмещалась. Если ко­гда-нибудь будет написана история новейшей венгерской лите­ратуры, то выяснится, что, положим, Шандора Бродиxii пештская буржуазия подкупала столь же успешно, как значительно более талантливого Миксата - либеральный клуб Кальмана Тисыxiii и все его окружение.
Но при всей робости первых шагов, обусловленной причи­нами социального порядка, нельзя недооценивать предшествен­ников Ади, пытавшихся модернизировать венгерскую литерату­ру. Компромисс 67-го года деморализовал ее точно так же, как немецкую литературу - победы 1870-1871 годовxiv. В твор­честве крупнейших писателей старшего поколения наступил тра­гический застой, а то и упадок. Младшее же поколение открыло одну из самых унылых и серых эпох венгерской литературы - эпоху эклектики и эпигонства. Поэтому заимствование тем, форм и стилей из западной литературы, несомненно, содейст­вовало прогрессу. Это верно, даже если признать, что как Ш. Броди и Т. Кобор, так позднее и Ф. Молнар, М, Бабич, Ф. Каринтиxv и многие другие писатели почти не выходили за те идео­логические рамки, которые буржуазия, верная классовому компромиссу, предписывала современной венгерской лите­ратуре.
Говоря о том, каких классово сознательных вождей новой литературы выдвинула из своих рядов крупная буржуазия, достаточно сослаться на имена Микши Фенёxvi или Лайоша Хатваниxvii. Однако, как правило, взаимосвязи, о которых идет речь, не были столь непосредственными. Если еженедельник "Хет", возглавляемый Йожефом Кишемxviii, буржуазия держала на пово­ду еще при помощи прямой коррупции, то в случае с "Нюгатом"xix ситуация иная: в лице Эрнё Ошватаxx журнал имел фана­тически преданного своему делу и не подверженного ничьим влияниям поборника эстетически безупречной литературы. За­гвоздка, однако, в том, что на деле сей эстетический фанатизм (равно как и всеотрицающий скепсис Игнотусаxxi)  проводил границы социального содержания литературы приблизительно там же, где их провел бы прямой диктат.
Что касается социал-демократии, то в силу недальновид­ности, узости и оппортунизма ее политики рабочая печать не могла помочь новой литературе в разрушении сковывающих ее границ. Напротив, что весьма характерно, из всего лагеря левых сил именно социал-демократы оказали Ади наибольшее со­противление. Тот факт, что мотивировалось это "сугубо проле­тарскими" соображениями, особого значения не имеет. По сути, то был протест оппортунистов против бесстрашного революцио­нера-демократаxxii.
Разумеется, "Нюгат" был приверженцем Ади, к тому же приверженцем безоговорочным, как могло показаться на пер­вый взгляд. Но в действительности оговорки, и весьма существенные, имели место. И прежде всего в вопросе о национальном значении Ади, которое "нюгатовцы" склонны были "эстетизи­ровать". Ошват, Игнотус и вся их школа с восторгом приветст­вовали новаторство Ади в области языка и поэтики, любовно и с пониманием анализировали его индивидуально-творческие особенности, связи с французской лирикой и старовенгерскими традициями, однако человеческие и социальные корни этих осо­бенностей поэта их, в сущности, не интересовали. В глазах "нюгатовцев" революционность Ади была прихотью гения. По эстетике Игнотуса, не важно, о чем пишет поэт, он может писать о чем угодно, лишь бы это было талантливо. И если Ади - вре­мя от времени - доставляет удовольствие писать о революции, то почему бы и нет, если эти стихи - в поэтическом смысле - удачны? О том же, что именно в них ключ к поэзии Ади, к по­ниманию, в том числе и с чисто поэтической точки зрения, про­чих его стихов, разумеется, не было и речи.

К тому же "Нюгат" слишком спешил открыть и поставить рядом с Ади других, "равноправных" с ним поэтов: поставить его в положение primus inter pares венгерской литературы, пер­вого среди равных, ему подобных.
Надо признать, что эта литературная политика проводилась весьма дипломатично и многие исходили при этом из самых благих побуждений, из субъективно искреннего и убежденного непонимания подлинного значения Ади. Для иллюстрации возь­мем такой краткий пример- Как и Ади, "Нюгат" боролся против академического извращения истории венгерской литературы. Но если он противопоставлял официальной линии тенденцию народности,  языкотворчество реформации,  поэзию куруцев, венгерских якобинцевxxiii, Чоконаиxxiv и в первую голову револю­ционера Петефи, то Бабич, Хатвани и другие, ни в коей мере ни отвергая официально признанных ценностей, лишь подыскивали им новое эстетическое обоснование. Противоположность Ади и "нюгатовцев", радикальной демократической революционности и либерального соглашательства, выявлялась по всем, даже, ка­залось бы, чисто литературным или историко-литературным, вопросам.
Словом, если клевета и наскоки противников были как бы невольным признанием исключительного значения Ади для но­вой венгерской литературы, то восторги "приверженцев" немало способствовали тому, чтобы это значение по возможности было размыто, сведено на чисто эстетический уровень.
Таким образом, Ади был одинок не только в политике, но и в литературе. Отсюда и те прискорбные эпизоды его литератур­ной биографии, отдельные необдуманные заявления, с которыми как курица с яйцом носилась потом реакцияxxv. Но Ади был и в литературе политиком тонким и проницательным. Не приемля односторонний эстетизм круга "Нюгата" (и тем более полити­ческие взгляды иных его представителей), он вместе с тем вы­соко ценил значение обновления, начатого журналом. Лишь вре­мя от времени вынужденное сотрудничество взрывалось скры­тыми разногласиями. Непосредственные причины подобных вспышек могли быть подчас и неделикатными, мелкими и сугубо личными. Но подоплеку имели весьма серьезную: со­юз поневоле между людьми, несогласными в наиважнейших вопросах.

IV
Итак, ключ к поэзии Ади - в его патриотической, полити­ческой, революционной лирике. Но уже из того, о чем говори­лось выше, можно увидеть, что лирика эта в своем ярком своеобразии отличается и от венгерской, и от западноевропейской поэзии. Противоречие, политическое и литературное, на кото­рое мы указывали, всецело определяло направленность и весь стиль политических стихов Ади, оказывало решающее воздейст­вие на всю его поэзию.
Это противоречие можно сформулировать и иначе. Содержание революционных стихов Ади вырастало из проблематики демократической революции, которую мало кто из поэтов смог выразить столь глубоко и правильно. В нем, этом содер­жании, нет почти ничего чисто личного, субъективного. Удиви­тельна слитность Ади с революционными чаяниями и устремлени­ями венгерского народа. Все, что он проповедовал, было адек­ватным выражением вековых бед народных, протеста против угнетения и мечты о свободе. Но не только страстный призыв к свободе обретает в его поэзии широкое, всеобъемлющее зву­чание: требования текущего дня, многовековые стоны изнемога­ющего народа, его мечты и проклятья звучат нераздельно. Революционная политическая лирика Ади — поэзия универсальная.
Есть, однако, у этой поэзии и другой аспект — аспект фор­мы, который здесь понимается глубже, нежели просто вопросы стихосложения, ритмики, техники впадения словом, эпитета­ми и т.д. Лирическая форма в конечном счете определяется свое­образием отношения поэтического "я" к окружающему миру. В случае с Ади личное "я" поэта противоречиво соотносится со всеобъемлющей универсальностью, объективной верностью отображаемого в поэзии жизненного содержания, которое ко­ренится не только в индивидуальном мире художника, но и в сегодняшнем дне и историческом прошлом народных масс.
Одиночество Ади в политике и литературе стало решающим фактором, повлиявшим на форму и стиль его поэзии. Разумеет­ся, для любого поэта личное "я", непосредственные пережива­ния с точки зрения художественного формотворчества имеют принципиально иное, более важное значение, чем для прозаика или драматурга. Если в прозе и драме это "я" играет лишь роль посредника между реальным и изображаемым миром— не слу­чайно великие прозаики и драматурги от Шекспира до Горького так часто сравнивали писателя с зеркалом, - то в лирике поэти­ческое "я" служит не только зеркалом, но и объектом изображения. Вот почему поистине великие лирические поэты в своих личных переживаниях отражают, причем отражают всегда досто­верно, коренные проблемы реального мира. Но, с другой сторо­ны, лирика, в силу закономерностей формы, не может этим исчерпываться. Впечатления, личные переживания поэта в этом роде литературы одновременно являются и средством выраже­ния, и особенным, далее не делимым, непосредственным содер­жанием.
Вот почему отношения между поэтическим "я" и миром, ин­дивидом и обществом, их изменения в связи с общим ходом об­щественного развития, конкретными формами классовой борь­бы и местом, которое занимает в этой борьбе поэт, коренным образом определяют поэтический стиль. Современное буржуаз­ное общество закономерно приводит к тому, что непосредствен­ное индивидуальное бытие открывается впечатлениям поэта как все более отрешенное, изолированное; лирическое "я" пережи­вает и выражает себя в поэзии как одинокое, отчужденное, не­прикаянное. (Разумеется, в настоящей, большой поэзии  как это ни парадоксально, — несмотря на это, находят отображение и подлинные взаимоотношения индивида и общества.}
Обозначенная выше тенденция нашего времени находит своеобразное преломление и в социально-историческом положении Ади. Из этого факта следует исходить, рассматривая его отношение к современной — прежде всего французской - по­эзии. Ади знал, что своим творчеством выражает горести и на­дежды всего трудового народа Венгрии. Но мучительно сознавал и то, что эти горести и надежды обретают форму только в его по­этических переживаниях и только его глас вопиет о них во всеуслышание.

Могу вернуться в города,
Могу владычить в дальней дали,
В венгерской гордости своей
Я бодрствовал здесь, когда
Все остальные крепко спали.

("Я останусь молодым". Перевод Л. Мартынова)

Собственная личность, свое "я", свои индивидуальные пере­живания обретали для Ади исторический смысл. То, что в поэзии западных его современников было иллюзией или высокомери­ем, а подчас и опасными, реакционными амбициями (вспомним "пророческую" поэзию Стефана Георге), у Ади являлось адек­ватным лирическим выражением сложной исторической ситуа­ции.
Речь при этом идет не только о том, что поэзия Ади была, как мы уже отмечали, единственным отчетливым выражением демократической революционности в Венгрии и что Ади, как бы это ни было больно, вынужден был трезво считаться с этим своим положением. В его время демократическая революция действительно могла существовать лишь в мечтах, устремлениях и надеждах.
Петефи своей поэзией участвовал в подготовке и битвах реальной революции; лиру Ади переполнила тоска по ожидае­мой, неизбежной, но трагично запаздывающей революции; отсю­да и основное отличие поэтических стилей Ади и Петефи.
Отличие это выявляется не только в тематике и направлен­ности их стихов, но пронизывает и глубины лирического содер­жания, отпечатывается в важнейших элементах художественной формы. В революционных стихах Петефи - в их тоне и содер­жании—неизменно присутствует некая объективность; объек­тивность самой революции, ее требований и задач (или насущных вопросов ее подготовки). Субъективность поэта осознанно подчинялась этим задачам, служила тому, чтобы глас революции был чист и доходчив, будоражил бы все сердца.
У Ади отношение к революции неизбежно иное. Ожидаемая и желанная, она - хотя объективно и соответствует устремле­ниям широчайших масс - становится глубоко личным делом по­эта, вопросом его собственного, индивидуального человеческо­го самоосуществления. Ади адресует ей, можно сказать, любов­ные послания, призывая ее, словно запаздывающую, неверную, заблудшую в каких-то далях возлюбленную. Призывает с от­чаянием одинокого человека, который знает и чувствует, что ему нужно для личного счастья, для полноты индивидуального бытия и в чем безучастная, злая, коварная жизнь постоянно ему отказывает.

Доколе будут властвовать, как встарь.
Проклятья прежние, судьба былая!
Ты, Солнце красное, запаздываешь! Встань!
К тебе взываю!

Я не желаю, выпустив из рук
Мой лук с натянутою тетивою,
Пасть без надежды, с черным сердцем, с черной тьмой
Над головою.

Встань, Солнце красное, священное!..

("Красное Солнце". Перевод Л. Мартынова)

Совершенно новое, самобытное, небывалое по интенсивнос­ти лирического переживания восприятие революции! С одной стороны, в этой поэзии фокусом, в котором собираются все лучи страстного ожидания революции, чтобы вырваться из него тугим снопом поэтически обогащенного света, является сама личность Ади. С другой стороны, происходит лирическое отож­дествление личности и революционной борьбы, индивидуальной судьбы поэта и судьбы революции.
И это последнее распространяется на всю историю револю­ции, всю исполненную многих печалей историю венгров. Все венгерское прошлое оживает в поэзии Ади. Но не в форме лири­ческого сказания, не как прошлое, о котором рассказывают современнику, а - посредством лирического отождествления — как настоящее. Крестьяне Дожиxxvi, куруцы Тамаша Эсеxxvii, венгерские якобинцы, Чоконаи, Янош Вайдаxxviii и даже Васойxxix и свя­тая Маргитxxx — теряющиеся в тумане легенд мученики древней Венгрии выступают в поэзии Ади как современники, как носи­тели актуальных для времени автора судеб. Правдивость и по­трясающая сила их образов — не от непосредственной, объектив­но-исторической правды. Источником этой потрясающей силы является поэтический символизм.

V
В этом и состоит связь Ади с современной французской поэзией, из-за чего представители уходящей Венгрии столь часто клеймили его как декадента. Разумеется, связь эта далеко не так проста, как некогда представлялось не только хулителям, но и друзьям Ади, которые во всякой "модерности" видели нечто ценное и прогрессивное и, стало быть, также - хотя и с обрат­ным знаком - отождествляли Ади с современным ему сим­волизмом.
Во-первых — чего мы не можем коснуться здесь даже вскользь, — символисты бывают разные. Модернистский перево­рот во французской поэзии явился отражением жесточайших общественных кризисов. При этом в творчестве действительно крупных поэтов по-новому зазвучали и мятежные, горькие чув­ства. Рембо, например, был солдатом Парижской коммуны, о чем не очень-то любят вспоминать те, кто склонен эстетизи­ровать эту совершенно новую поэзию точно так же, как "нюгатовцы" эстетизировали революционность Ади. Ведь гораздо удобней рассматривать все течение с точки зрения декаданса, то есть крайней точки, которой оно достигло в своем развитии. В этом случае и французы, и Ади интересны для критики лишь поисками новых средств поэтического выражения.
Нас же интересует в данный момент лишь отношение Ади к новой французской поэзии. Мы видели, насколько иным было в своих основах его лирическое "я" по сравнению с увязшими в посредственном эстетизме символистами; отметили мы и то, что в жизнеощущении Ади имеется отдаленное сходство с дейст­вительно крупными творческими индивидуальностями Бодлера или Рембо. Не случайно поэтому, что новый голос молодой Ади обретает в Париже, что слияние политического, историческо­го и художественного наследия венгерского прошлого с взыскующим революции настоящим могло произойти в его творчестве лищь в Париже и после Парижаxxxi.
«Я жив собой и для себя". Нам не трудно теперь уяснить, что скрывается за этим весьма откровенным признанием, кото­рое следует понимать буквально. В подобных стихах находит свое выражение неизбывное противоречие между социальным смыслом и реальными обстоятельствами жизни Ади, в них скво­зит глубочайший трагизм его индивидуального самоощущения.

Я — не пращур и не потомок,
Я — не родич и не знакомый:
Ни для кого никто,
Ни для кого никто.

Всем чужой, хоть и схожий со всеми,
Я -величество, тайна, север.
Неуловимый свет.
Неуловимый свет.

Мне себя бы переиначить —
Стать таким, чтобы каждый зрячий
Сразу узрел меня,
Сразу узрел меня.

Все терзанья мои, все гимны
Для того, чтобы стать любимым.
Чьим-то, хоть чьим-то стать,
Чьим-то, хоть чьим-то стать.

(«Я - не пращур и не потомок...» Перевод Н. Горской}

Отсюда - лишь шаг до мира любовной лирики и богоискательских стихов Ади. Было бы наивной идеализацией отрицать, что есть среди них стихи, близко соприкасающиеся по форме и содержанию с поэзией современного декаданса. Ади во всем – как в хорошем, так и в дурном - был дитя своего времени, его поэзия потому и захватывала своей непосредственностью, что была страстным откликом на все коллизии, все, в том числе и уродливые, проявления той эпохи.
Но черты декадентства никогда не становятся доминирую­щими в мироощущении Ади. Порождаемая одиночеством гипер­трофия собственного "я", причудливая трансформация сиюми­нутного в вечно-вселенское, как мы знаем, происходят а поэзии Ади на мрачном фоне его политической трагедии. Это не только делает объяснимыми возникающие таким образом лирические переживания — мотивы любви и вина, денег и безденежья, богоборчества и богоискательства обретают у Ади, в силу специ­фики его таланта, отчетливый и серьезный политический смысл, связь с проблемами национальной судьбы венгров. В одном из стихотворений молодой поэт ведет диалог с древним Злыднем, неким мифическим существом, словно бы воплощающим эту судьбу, весь многотрудный путь венгров:

Владыка, с кем другим померься,
А мне не надо торжества:
И хмель, и слава — боль в затылке,
И в гоне за пустыми снами
Поистесались когти льва.

Владыка, тощ мой край мадьярский
И нищ. Так что тебе в хмельном
Увеселении великом?
Что проку может быть в мадьяре
И жертве кровью и вином?

{"Древний Злыдень". Перевод В. Дубима)

"Что проку может быть в мадьяре?" — этот вопрос, звуча­щий открыто или приглушенным аккомпанементом к основной теме, присутствует в каждом сколь-нибудь значительном сти­хотворении Ади. Полнота личного бытия является жизненным идеалом всякого подлинного революционера-демократа. Его провозглашала Великая французская революция, он нашел отра­жение в творчестве Гейне, Фейербаха, Чернышевского. Его же — на фоне венгерской трагедии — провозглашал в своих стихах и Ади. Борьба с бездной препятствий на пути к полноте бытия про­ходит перед нами в многообразнейших, взаимопротиворечивых формах. То в противостоянии надломленного, изнуренного жизнью, подавленного декадента и нравственно здорового кре­стьянства, несокрушимого в своей воле к победе пролетариата, то в противоборстве поэта с "венгерской Пустошью" (символом всего варварского и отсталого в Отечестве), испепеляющей сво­им адским дыханием любое живое дело, одухотворенное чув­ство, культуру.
Какое из этих противоречий главное, подлинное? Универ­сальность Ади проявляется в том, что он глубоко и лирически достоверно выразил все противоречия современной ему дейст­вительности. Лирически достоверно, то есть во всей правдивости конкретно переживаемых состояний. Как большинство поисти­не крупных и многогранных лириков, Ади знает, что полная правда жизни, вся совокупность ее взаимосвязанных противоречий, в движении которых воплощается закономерная целост­ность всей действительности, не могут вместиться в какое-либо одно стихотворение. Путь лирика к истине лежит через бескомпромиссное правдолюбие. То есть через искреннее изоб­ражение противоречия в том виде, в каком оно становится пере­живанием поэта. Универсальность лирика в том, что в разное время он может одинаково интенсивно переживать разные сто­роны противоречия и приверженность правде жизни в нем столь сильна, что, поставленные рядом, противоположности "сами со­бой" воссоздают динамичное равновесие, соответствующее под­линному мироустройству.
Выражение "сами собой" не случайно взято в кавычки, В действительности Ади очень продуманно компоновал стихотвор­ные циклы и сборники. Старшее поколение венгерских читате­лей, которое знакомилось со стихами Ади по первым их публи­кациям в периодике, помнит, сколь неожиданное впечатление производил каждый сборник поэта. Мы знали каждое отдельное стихотворение, но, связанные, выстроенные Ади в компози­ционное целое, где они поддерживали и усиливали друг друга, где крайности и передержки подчинялись главной линии сбор­ника, стихи эти оказывали более сильное воздействие, чем взя­тые порознь.
В этой способности создавать органическую композицию сборника - еще одно выражение универсальности мироощуще­ния Ади. В результате отдельные декадентские настроения либо теряют значимость на фоне всеобъемлющей национальной траге­дии, либо вливаются в ее русло, в основной поэтический ток в качестве необходимого контрапункта. В обоих случаях - хотя и по-разному — противоречиво-единая картина мира обогащает­ся, не распадаясь, однако, как, скажем, у импрессионистов, на обрывочные впечатления.
Здесь проходит мировоззренческий водораздел между Ади и "нюгатовцами", исповедовавшими импрессионизм, симво­лизм, "искусство для искусства". Хотя здесь же, конечно, и объяснение, почему, несмотря ни на что, их связывала столь прочная дружба. В той же мере, в какой представителям "Нюгата" были чужды революционные взгляды и цели Ади, им близки были многие, вырванные из обозначенного контекста черты и особенности его поэзии.
Общность эту, надо признаться, Ади никогда не скрывал. Будучи личностью действительно выдающейся, он никогда — ни в политике, ни в поэзии — не тянулся на цыпочках, дабы вы­делиться в толпе своих современников, не вставал перед ними в позу ложной монументальности. Как бы ясно он ни осознавал, что солнечные часы его жизни показывают всей венгерской нации самое точное историческое время, как бы ни убежден он был, что каждая грань его жизни является одновременно и гранью трагедии его народа, он никогда и ни в чем эту жизнь свою не приукрашивал. Свою жизнь и себя в ней он распахивал миру со всеми слабостями и ошибками, с шатаниями и сомне­ниями, со страстной, почти мистической устремленностью к на­дежде. Все это убеждает нас а том, что Ади -  в конечном счете - непоколебимо веровал в свою миссию поэта-пророка: в то, что его призвание - вместе с противоречиями собственного бытия и через них выразить весь трагизм жизни венгерского наро­да.
Искренние, саморазоблачительные исповеди Эндре Ади, од­нако, занимают и потрясают воображение не только как челове­ческий документ - это художественные свершения. В них про­ливается свет на важнейшие стороны того акта венгерской тpaгедии, который выпал на долю поэта. Ибо чем масштабней художник, тем меньше простых случайностей даже в его био­графии. Социальное происхождение, личные склонности подоб­ного человека несут на себе печать необходимости.
В этом утверждении нет ничего мистического. Проблемы той или иной эпохи вырастают из объективных противоречий общественного развития, зависят от хода и результатов социаль­ной борьбы. Вопрос о том, какая конкретно личность окажется способной наиболее адекватно выразить эти противоречия, разу­меется, решает случай. Но этот факт ничуть не противоречит то­му, что социальное происхождение и личные качества могут сде­лать того или иного человека более или менее пригодным к кон­кретной, обусловленной объективными требованиями эпохи исторической роли. Поэтому нет ничего загадочного в том, что чем более соответствует социально-индивидуальная предраспо­ложенность личности диктуемой временем исторической роли, тем тесней и закономерней связь между жизнью и творчеством. И только если мы поменяем местами причины и следствия, то есть будем идти от творчества к личности, от личности к со­циально-историческим обстоятельствам, может возникнуть види­мость загадочности.
По отношению к собственной личности Ади избегал какой бы то ни было "стилизации". Он видел и признавал себя челове­ком, полным несовершенств, поставленным на высоту своего положения исторической необходимостью; потому и назвал себя "Геркулесом поневоле". Ощущая неразрывность своей судьбы с судьбами венгерского крестьянства, он не заигрывал с мыслью о слиянии с ним. Считал себя тем, кем он был:

Я Дёрдя Дожи внук, я дворянин в лаптях,
Скорбящий за народ…

(«Внук Дёрдя Дожи». Перевод Л. Мартынова)

Он знал и открыто о том заявлял, что возглавить освободительную борьбу народа призван рабочий класс. "В Землях Мате Чакаxxxii вы десница божья", — говорил он революционному проле­тариату и вместе с тем, будучи среди венгерских демократов того времени единственным, кто это четко понимал и открыто провозглашал, не менее откровенно признавался и в том, какое место отводит себе в этой борьбе:

Болен я, и сердце бьется так неровно,
Не свершить мне подвиг и не стать борцом,
Но в сердцах бессчетных заслужил я право
Вместе с вами насмерть постоять за славу:
С пролетариатом дух мои связан кровно.

("На Земле Мате Чака". Перевод И. Озеровой)

Эту поразительную откровенность Ади пронес через всю свою жизнь. Доскональный анализ всего его творческого насле­дия, несомненно, выявил бы единство мысли и чувства, объек­тивного и субъективного восприятия венгерской трагедии даже там, где на первый взгляд доминируют противоречия между ре­волюционером и обыденным человеком, между национальным поэтом и "декадентом". Проделать подобный анализ в этих бе­глых и без того затянувшихся заметках не представляется воз­можным. Но стоит, пожалуй, обратить внимание еще на один момент, Безысходное отчаяние, столь часто охватывавшее Ади, с объективно-исторической точки зрения было закономерно. Обладая умом политика и глубоким знанием венгерской дейст­вительности, Ади не мог не видеть, что задержка революции грозит Венгрии катастрофой, между тем революция все запазды­вала, несмотря на закономерность ее и готовность к ней боль­шинства трудового народа. Удивительно ли, что бессильного что-либо изменить поэта охватывает отчаяние, смешанное с ожида­нием какого-то чуда?..
Мир Ади мрачен. Но причины этого кроются не в каких-то "врожденных" пессимистических его склонностях и не в воз­действии современной ему западной поэзии, а прежде всего в удушающей, тягостной атмосфере приближающейся трагической катастрофы. "Пессимизм" Ади рожден был трезвым предвиде­нием грядущих событий; за отчаянием стояло ясное знание спа­сительного пути, на который в ту пору венгерский народ еще не мог вступить.
В том факте, что по своему происхождению Петефи и Ади были антиподами, проявилась специфическая и глубокая обще­ственная закономерность. Непоколебимый еще оптимизм эпохи готовящегося революционного обновления нашел адекватное выражение в стихах Петефи, посланца низов, выходца из просто­народья; в нем воплотились лучшие качества народных масс, с верой в победу вступивших в 48-м году в схватку с европей­ской реакцией. Петефи на заре социального обновления вышел оттуда, где оно, собственно, и готовилось.
Ади застал нисходящий этап той же самой эпохи венгерской культуры. Его величие — в упорном отстаивании революционно-демократического пути развития. В том, что он с одинаковой си­лой и откровенностью выразил е своей лирике и самые мрачные стороны современности, времени распада культуры и разложе­ния личности, и надежду на избавление в революции. В отличие от Петефи, он вышел оттуда, где вызревали застой и упадок. И то, что именно в его творчестве сошлись все беды, все наболев­шие нужды венгерского народа, самым тесным образом связано и с его происхождением, с тем, что он с одинаковой болью отзывался на все, что лихорадило "верхи" и "низы", с тем, что каждую веху венгерской истории — с любовью иль ненавистью — ощущал вехой своей судьбы, с тем, что был "дворянин в лап­тях, скорбящий за народ".
Два типа поэтов, тип Петефи и тип Ади, удивительно точно, точнее, чем где бы то ни было, охарактеризованы в одном из стихотворений Петефи:

И все, что сияет,
И все, что цветет.
Есть в песнях твоих, вещий предок всех нищих, Гомер!
И все, что убого,
И все, что темно.
Есть в песнях твоих, вещий сын королей, Оссиан!
(Гомер и Оссиан. Перевод Н. Чуковского)
1939

На главную Георг Лукач Тексты