Георг Лукач

Эммануил Левин

Литературное обозрение., 1937 № 19-20

Западные писатели-гуманисты, крити­куя советскую литературу, часто упре­кают в том, что лицо нового, социали­стического человека в ней недостаточно ясно выражено. В известной мере эта критика правильна и должна быть при­нята во внимание. Есть немало произ­ведений (даже из числа стоящих на довольно высоком уровне), где среди реалистической картины жизненной об­становки и человеческих взаимоотноше­ний социалистической страны изображе­ны, как герои, такие люди, которые по своей психике почти целиком принад­лежат старому, капиталистическому миру.

Однако аргументы этой западноевро­пейской критики зачастую бывают со­вершенно ложными. Она требует, что­бы новый человек был показан «гото­веньким», как некий уже достигнутый и вполне завершенный идеал.

В некоторых произведениях нашей литературы наблюдаются подобные же ложные тенденции. Ведь сконструиро­вать отвлеченные, но зато вполне опре­деленные, «чистые», «социалистические» свойства и резко противопоставить их другим, также строго определенным и изолированным чертам, характерным для классового общества (жесткое и безоговорочное противопоставление опти­мизма пессимизму и т. п.), — сравни­тельно легко. Гораздо труднее жизнен­но и правдиво показать сложный, пол­ный противоречий процесс станов­ления нового человека в обществен­ной среде, тоже переживающей период становления и еще страдающей от эко­номических и идеологических пережит­ков капитализма.

Тем не менее настоящего нового человека можно показать только так — потому что именно так рождается он в действительности. Человека «готового», законченного, стопроцентно противопо­ложного всему старому, не существует в жизни. Бытие нового человека — в его становлении. Он формируется, пре­одолевая как во внешнем мире, так и в себе самом тяжелое наследие классо­вого общества, прежде всего в решаю­щих областях жизни, выполняя постав­ленные перед ним историей задачи не­обходимыми,  а потому и единственно возможными сейчас способами. Содер­жание, направление и интенсивность этого труда определяют характер ново­го человека. Проблемы, за разрешение которых борется человек, и самый ха­рактер этой борьбы показывают, кто он и что он собой представляет: дей­ствительно ли в нем рождается новый, социалистический человек и как далеко он пошел по пути социалистического возрождения.

Скромность и простота — вот самая характерная черта рассказа А. Платоно­ва, в котором он рисует прекрасный портрет нового человека- - начальника станции Левина. В своем стремлении к простоте, к отсутствию фразы Платонов максимально упрощает композицию. Он рисует жизнь маленькой, отдаленной станции Красный Перегон в течение очень короткого отрезка времени, ни­чем особенным не отличающегося от обычного течения жизни до и после описанных событий.

Итак, этот рассказ — простая кар­тина советской повседневности. Но ли­тературные произведения нельзя расценивать формалистически,  пo внешним признакам, и рассказ Платонова лиш­ний раз доказывает эту истину.

Рядовая, повседневная действитель­ность, будни—излюбленная тема нату­рализма; натуралисты рисуют картины обычных, неизменных состояний, бояз­ливо избегая необычайных, из ряда вон выходящих событий и характеров, чем бы то ни было возвышающихся над серой, скучной посредственностью.

Повседневность, изображенная Пла­тоновым, не имеет ничего общего с та­кой натуралистической серостью.

Основная задача Платонова: в карти­не советских будней выявить тенденции развития людей, борющихся за социа­лизм. Мы видим их трудную борьбу с пагубными пережитками классового общества: борьбу за преодоление той тьмы, того невежества в сознании и сердцах людей, той беспорядочности в жизни и работе, которые являются нас­ледием еще докапиталистического или отсталого капиталистического уклада. В этой борьбе они используют также и капиталистическое наследие, осваивают организационный опыт развитого капи­тализма в отдельных деталях хозяй­ственной жизни; но в то же время и борются против капиталистического нас­ледия во всех областях — против спе­цифически ограниченных собственниче­ством способов организации труда, про­тив капиталистического  эгоизма и индивидуализма, против жадности и бесчеловечности, свойственной людям, искалеченным капитализмом и рабски подчиненным его системе разделения труда. Только в борьбе против всех этих пережитков классового общества вырастает социалистическая экономика. Люди, которые сознательно, преодоле­вая все внешние препятствия и внутрен­ние трудности, строят эту экономику, становятся социалистическими людьми в процессе своей работы и благодаря ей.

Один из таких людей — Эммануил Семенович Левин.

Он наводит порядок на маленькой станции. Он осуществляет, в маленьком масштабе этой станции, программу реор­ганизации железных дорог, выдвину­тую тов. Л. М. Кагановичем. Он счи­тает себя только маленьким колесиком в  громадном механизме советского железнодорожного транспорта.

Правда это — своеобразное колеси­ко в своеобразном механизме.

Мы не знаем, давно ли работает Левин на этой станции, но видим, что забота о ней вошла в его плоть и кровь: смертельно усталый, ночью, во сне, он подсознательно чувствует, все ли в порядке на линии, в депо. Вот что он говорит однажды ночью во время телефонного  разговора с дежурным:

«Утром я найду виноватого... Отчего-я не сплю? Нет, я сплю, но мне снит­ся, что у вас происходит... Обожди минуту! Послушай горку!..».

И в другой раз: «Если там будет так тихо, я все равно уснуть не могу... Что? Нет: я дремать буду. Пусть паровозы свистят, тогда я засну».

Само собою разумеется, что на пер­вом плане в работе Левина стоят тех­ника и организация. Он страстно интересуется всеми усовершенствованиями в обеих этих областях. Он стал спе­циалистом. Он ввел систему «предвари­тельных извещений»; он советуется с каждым мало-мальски сведущим, чело­веком о дальнейших рационализатор­ских мероприятиях, о возможности це­лесообразного применения на транспор­те заводских методов труда и т. д.

Но страсть к технике и организации ни на мгновение не порождает в нем сухой односторонности, характерной для руководителя капиталистических пред­приятий. Для Левина человек и маши­на, человек и техника неразрывно свя­заны между собой. Первый контроли­рует вторую; из их плодотворного взаи­модействия возникает социалистическая организация хозяйства, и рождается но­вый человек. «На всякий случай Левин полностью не верил ни технике, ни людям, инстинктивно любя то и дру­гое».                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                    

Итак, задача заключается в том, что­бы переработать, перевоспитать лю­дей. Большoe искусство Платонова ска­зывается в, том, что в маленьком, внешне незначительном отрезке жизни, который он рисует, он показывает нам громадное множество процессов, обнаруживающих эту внутреннюю пере­стройку людей. Правда, Платонов намечает только направление, только тенденцию этих процессов, и — это тоже сильная сторона его творчества—мы не видим у него уже совершенно изменив­шихся людей, а видим лишь те «архи­медовы точки опоры», к которым Ле­вин прилагает рычаг, видим вызванное его   воздействием   движение и вполне определенное  направление   этого движения.

Страсть Левина к такому пересозда­нию людей - очень характерная черта его личности. Но, чтобы понять социа­листический   характер этой   личности, нужно прежде всего понять конкретное содержание основной   страсти Левина. Он вовсе не  моралист, не абстрактный «воспитатель     человечества».    Первая цель, стоящая перед ним, — сделать из своих сотрудников (крестьян или полу­крестьян) хороших железнодорожников. Социалистический смысл этого перевос­питания выявляет себя в той сложной диалектике, с какой   личные,   индиви­дуальные склонности и особенности от­дельных людей  сознательно  приводят­ся в соответствие с работой; при этом личность  освобождается  от всех оков, растут способности и человеческое  до­стоинство, — прогресс труда органиче­ски сочетается с расцветом личности.

Переработка крестьянского или ре­месленного «людского материала» в промышленных рабочих была одной из важных исторических миссий капита­лизма. Он выполнял эту миссию, пус­кая в ход угрозу голодом. Отсталых крестьян он превращал в послушные «части» для своих машин, и револю­ционному рабочему авангарду, чтобы препятствовать обесчеловечиванию этих отсталых пролетариев, приходилось вес­ти с капиталистами упорную борьбу.

Левин знает: воспитать из отсталого крестьянина или ремесленника настоящего рабочего, владеющего высокой тех­никой социалистического  производства, можно только при условии превращения его в сознательного   члена   общества, полного чувства ответственности. С той же чуткостью, которая заставляет его просыпаться по ночам, когда он не слы­шит свистков паровозов и шума манев­ров,   прислушивается   Левин к словам своих сотрудников, и не только к сло­вам, но к паузам, заминкам в их речи, чтобы найти те больные места в душах  этих людей, из-за которых имдо сих пор не удавалось развить свои способности и, в первую очередь, стать хоро­шими железнодорожниками.    

Работа на станции,  ее точное и бес­перебойное   функционирование — исход­ная точка и цель забот Левина. Но и здесь своеобразная диалектика социали­стического строя, те средства, которые Левин применяет для достижения этой непосредственной      цели, — вскрытие «неполадок» в частной жизни людей и «починка»  этих   неполадок — перера­стают конкретные задачи организации труда на маленькой  станции:   они со­действуют   росту   всех, а не только «железнодорожных» способностей чело­века и помогают ему выйти из мелоч­ных, узких, калечащих человека рамок деревенского или городского  мелкобур­жуазного мира.   Воспитание   хорошего рабочего не ограничивается приучением его к правильному   выполнению своей непосредственной работы, а возвышает и наполняет всю жизнь человека, дает ему энергию, ум, устойчивость и в част­ной жизни. Человек, действительно, как учит нас диалектика,   продукт   своего труда, в широчайшем смысле слова.

Левин это знает.   Для   него это не только хорошо затверженная марксист­ская истина, но и основа повседневной жизни, нормальной, обыденной работы. Одна из  интереснейших   черт творче­ства Платонова заключается в том, что, хотя он, по-видимому, много глубже и основательнее   знаком  с  техническими проблемами   железнодорожного   транс­порта, чем те писатели, которые запол­няют целые главы описаниями машин на основании наскоро  сделанных заме­ток, он все же очень скуп на технические описания. Все его внимание направле­но на людей. Овладение   техникой, не­уменье овладеть ею и т. д. показаны   в зеркале человеческих трагедий и траги­комедий, человеческого героизма и люд­ской несостоятельности.

Все изображенные Платоновым судь­бы людей сконцентрированы вокруг фи­гуры Левина. Они интересны сами по себе, но главное их назначение в рас­сказе состоит в том, что они ярко вы­являют ту роль, какую может сыграть человек, подобный Левину, в изменении жизни других людей.

С внешней стороны рассказ Платоно­ва как будто не имеет крепкого компо­зиционного стержня. Он состоит почти исключительно из ряда разговоров Ле­вина с его сотрудниками и из его пред­шествующих и последующих размышле­ний. Исходной точкой и завершением этих бесед всегда является повседнев­ная, работа на станции, а центральным их моментом — какая-нибудь мелкая, домашняя, «частная» забота работника. Одному нужен породистый петух для жены, занимающейся птицеводством, другой в свободное от работы время делает горшки, третий хочет де­журить только по ночам, чтобы днем не оставлять ребенка в пустом доме, и т. д.

Человеческая и художественнаязна­чительность этих разговоров заклю­чается в том, что в них выяляются важные жизненные вопросы. Брак с женщиной, не находящей себе места в жизни и ищущей все новых и новых, всегда несерьезных занятий, дезоргани­зует личную жизнь и работу ее мужа; жадность одного из сотрудников пор­тит его производственную работу. И критические замечания Левина, обна­руживающие непосредственную связь между «частной» жизнью иработой, вызывают в людях новые мыслии чув­ства, влияющие на все их существова­ние.

Повсюду проявляется    сочувственное отношение Левина к людям, его готов­ность притти им на помощь. Он старается узнать и исполнить  все желания своих сотрудников — даже совершенно частные, казалось бы, очень далекие от «дела», от работы, - для того, чтобы помочь окрепнуть   на работе и в жизни. При этом он вовсе не фи­лантроп, не мягкосердечный человек, отвечающий «да» на любую просьбу. Он ставит, например, вопрос об исклю­чении из партии одного, повидимому безнадежного, сотрудника; он резко от­казывает в работе человеку, ушедшему из колхоза и рассчитывающему найти на железной дороге легкий заработок без настоящего, напряженного   труда.

Итак, в зависимости от обстоя­тельств, от того, чего заслуживают лю­ди, с которыми он имеет дело Левин бывает добр или строг, сочувствует людям, идет им навстречу — или, наобо­рот, оказывается неумолимым. Это — настоящий большевик, такой, какие нужны социалистическому строитель­ству. Он проводит линию партии, де­лает это в своей области не механиче­ски, а как самостоятельный,  гибко мыс­лящий и глубоко чувствующий чело­век, как руководитель и воспитатель масс.

 

 Но не превращается ли он благодаря этим своим свойствам в один из скуч­ных, безжизненных «идеальных персо­нажей», вызывающих вполне оправданную скуку у читателей?

Об этом не может быть и речи. И не потому, что к «идеальному персона­жу» большевика — как это, к сожале­нию, еще слишком часто делается в на­шей литературе — «пришито» какое-нибудь второстепенное «отрицательное» свойство, чтобы сделать  его «живым человеком» именно за счет слабости. Та­кой способ ничему не помогает. Заводная кукла останется заводной куклой, деревяшкой, и не станет человеком оттого, что какая-то ее незначитель­ная деталь преднамеренно испорчена.

Отрицательные свойства сами по себе еще не способны оживить литературный образ.  Живое   взаимодействие   между достоинствами  и ошибками   человека, понимание того, что эти ошибки — не внешняя случайность, а очень часто вы­текают из тех же достоинств, понимание того, как эти положительные свойства, в их единстве,   связаны с социальной судьбой человека и с основными   про­блемами   современности — вот   един­ственная возможная основа для созда­ния жизненного литературного образа.

Именно так написан образ Левина.

Не нужно обладать особой проница­тельностью для того, чтобы подметить в Левине черты   скрытого   страдания. Они чувствуются в разговоре с Пироговым  (Левин хочет поставить вопрос об исключении Пирогова   из партии): «...я, тоже бедный человек, может—бед­нее, несчастнее   тебя!—воскликнул Левин, упустив на мгновение свою волю».

Эта скрытая печаль, подавленная усилием воли, объясняется различней­шими  жизненными воспоминаниями  о перенесенных в детстве унижениях, о не­счастной     любви, — воспоминаниями, которые   всплывают   иногда  в потоке сознательной деятельности, как пузыри на воде. Мы не знаем жизненного пу­ти Левина. Но весь его интеллектуаль­ный и моральный облик и весь стиль его работы показывают, что ему приш­лось пройти тяжелый путь, прежде чем стать тем самоотверженным и сознатель­ным борцом за социализм,  каким мы  его видим...

И теперь душевная жизнь Левина не лишена внутренних конфликтов.

Ему давно стало ясно, что транс­порт, в сущности, простое, нетрудное дело. «Но отчего же, — спрашивает Ле­вин, — он требует иногда не обыкно­венного, естественного труда, а стра­дальческого напряжения? — Мертвый или враждебный человек — вот труд­ность!».

Что   вызывает   эта   напряженность труда в жизни, в творчестве Левина? Мы уже   видели,   что   она   вызывает в   нем   сосредоточенное   внимание   ко всем   людям, с которыми он   работает: «—нужно постоянно, непрерывно согре­вать другого  человека своим дыханием, держать его близко, чтоб он не мерт­вел, чтоб он чувствовал свою необходи­мость и хотя бы   от   стыда и совести возвращал полученное извне тепло по­мощи и утешения в виде честной жизни и работы...». Но в то же время, в не­разрывной связи с этим   свойством, у Левина, возникает и известный   аскетизм  характерный для всего его вну­треннего облика.

Мы уже говорили о конторщике, ко­торый просит Левина    разрешить ему работать по ночам. Эта просьба кажет­ся Левину подозрительной, и он посы­лает   Галю,  свою   домработницу,   на квартиру конторщика,   чтобы познако­миться поближе с его бытовыми усло­виями. Он узнает от Гали,   что   кон­торщик и его жена работают в одно и то же время, а их ребенок, оставленный дома один, плачет за дверью. Ле­вин просит Галю остаться в квартире конторщика, чтобы она посидела с ре­бенком, пока родители не   вернутся   с работы. «— А обед кто вам сготовит? А кушать чего  будете? — воскликну­ла Галя. —- Не буду кушать, — отве­тил  начальник. — Буду   жить   натощак..»
Галя    оказывается в данном случае не только умнее и практичнее, но и чело­вечнее Левина. Она  резко отчитывает его и решает взять ребенка на кварти­ру Левина, чтобы позаботиться сразу о двоих.

Этот, казалось   бы, мелкий и незна­чительный эпизод  освещает   некоторые основные   черты   характера   Левина и его самооценку не только как личности, но и как социально-исторического ти­па Платонов   не раз возвращается к этому вопросу. Вот какие думы прихо­дят в голову усталому Левину: «Но в нем еще много томилось цель­ной, чистой силы, — и странно было желание скорее   растратить   эту силу, истомить себя в труде и заботе, чтобы уже другое, незнакомое, лучшее, счастливое сердце воспользовалось результа­том   расточенной,   беспощадной к себе жизни, а сам Левин, казалось ему, не смог бы никогда жить полноценно. Он себя   считал  временным,    преходящим существом,  которое   быстро   минует в историческом времени, — и больше не будет таких встревоженных, неинтерес­ных, озадаченных вагонами и паровоза­ми людей, и может быть -— хорошо, что их не будет».

Характерно, что как в этом, так и в других подобных   случаях Левин, в своей низкой оценке собственной лич­ности, постоянно корит себя за лучшее свое   свойство — за свою   страстную поглощенность работой. Это не случай­ность, не чисто индивидуальное свой­ство, и тем менее   простое   чудачество Левина. Это — общая, широкая проб­лема современного переходного периода, отражение    общественного   разделения труда на современной стадии развития социализма — правда,  субъективисти­чески искаженное, но в то же время и необходимое как раз в этой своей фор­ме.

Общественное разделение труда при капитализме было    всегда    внутренне противоречивым. С одной стороны, оно было мощным двигателем, содействовав­шим росту    материальных   производи­тельных сил, а вместе с тем и личных свойств,   человека — уменья,   знания, опытности.  Однако, с другой стороны это разделение  труда калечило людей (и не одних только рабочих, хотя их, конечно, наиболее жестоко), превращая их в односторонних «специалистов», в механический придаток машин. Таким образом, социальное разделение труда в капиталистическом обществе препят­ствует развитию личности. У крупных художников и мыслителей капиталисти­ческого периода постоянно слышится решительный протест против преград, стоящих на пути свободного развития личности и толкающих к уничтожению индивидуальности. Энгельс, высоко оце­нивая многостороннее, широкое разви­тие индивидуальности , великих людей эпохи Возрождения, подчеркивает, что социальной базой этой культуры было еще неразвитое капиталистическое раз­деление труда.

При социализме положение меняется коренным образом, но, конечно, не мгновенно, не сразу.

Возьмем, хотя бы, отношение челове­ка к труду. Очень характерно, что, пе­речисляя экономические и идеологиче­ские предпосылки высшей фазы коммунизма, Маркс, наряду с уничтожением «рабского подчинения личности разделению труда», наряду с всесторонним развитием индивидуаль­ности и ростом производительных сил, подчеркивает также и то, что «труд ста­новится не только средством существо­вания, но и первой жизненной потреб­ностью».

Эти предпосылки высшей фазы ком­мунизма развиваются уже на первом этапе строящегося социализма, но, естественно, не могут еще существовать в своей окончательной, законченной и гармонической форме. Путь к их осу­ществлению неизбежно имеет свои про­тиворечия.

Эти противоречия очень разнообраз­ны. Самыми примитивными и массовы­ми являются те помехи для правильной организации труда, против которых не­престанно борется Левин. Но и внут­ренние противоречия самого Левина вы­растают из тех же общественных кор­ней; только у него они поднимаются на более высокую ступень сознательности.

Большинство его сотрудников еще не понимает, что такое новый, социалисти­ческий труд. Они должны освободить­ся от своей мелкобуржуазной ограничен­ности чтобы увидеть,  как социалистический труд воспитывает их, делает их такими всесторонне развитыми людьми, какими они раньше не могли бы и представить себя в мыслях.

Левин стоит несравненно выше этого уровня. Аскетическая печаль, самоотре­чение возникают у него из нетерпения, из мысленного перескакивания через современную ступень развития. Это мысленное забегание вперед, этот взгляд, непрестанно направленный в бу­дущее, не только субъективно оправда­ны, но и объективно необходимы. Соз­нательное переустройство социальной действительности, экономики и людей было бы невозможно без такого мысленного предвосхищения будущего.

Великие вожди и учителя социализма умеют сочетать правильное понимание будущего развития с мужественным, реальным подходом к современности, пониманием ее противоречий и недоче­тов.

В одной беседе с Горьким Ленин го­ворит о счастьи детей, которым не при­дется выносить на своих плечах трудно­сти современности; но он тут же при­бавляет: «А все-таки я не Завидую им. Нашему поколению удалось выполнить работу, изумительную по своей истори­ческой значительности. Вынужденная условиями жестокость нашей жизни бу­дет понята и оправдана. Всё будет по­нято, всё!»

Но такое глубокое понимание про­тиворечий действительности — дело не простое и вовсе не само собой разумею­щееся. Его умеют полностью достичь только настоящие, большие вожди. У людей меньшего масштаба очень часто встречается психологический разрыв между противоречивыми частями этого сложного единства: либо сияние буду­щего, которое они предвидят, затем­няет скучную, по сравнению с ним, дей­ствительность, либо достижения совре­менности вызывают самоудовлетворен­ность, самодовольство, прикрывающее реальные недочеты современности раз­личными суррогатами.

Вернемся к жизненной проблеме Ле­вина.

Неправильно считать, что на совре­менной стадии развития уже целиком и полностью достигнуто всестороннее раз­витие человеческой личности; но так же  неправильно видеть в человеке этого периода только скучного подготови­теля материальных предпосылок буду­щего, только преходящее явление, своего рода «навоз истории».

Левин склоняется к последней точке зрения. Она, без сомнения, героичнее, глубже и полезнее для работы, чем тщеславная самоудовлетворенность, ко­торая наблюдается у некоторых работ­ников — но тем не менее и эта точка зрения ложная.

Левин не понимает  самостоятельной ценности современного   человека,  хотя бы   этот   человек и был   преходящим явлением.   В  этом — психологическая основа его печали,   его аскетизма. Из своего   правильного и необходимого в его положении  самоограничения он де­лает слишком  далеко   идущий вывод о мнимой своей неполноценности. Но, не­дооценивая себя, он — бессознательно и против воли — недооценивает и тот социализм,   которому он так   страстно предан, которому он ежеминутно   жер­твует всей своей жизнью.

Левин в кругу своих сотрудников — настоящий товарищ и хороший воспи­татель, ведущий их к социализму. Но Платонов показывает, что и самого это­го воспитателя   тоже нужно   воспиты­вать. Мы уже говорили о той нотации, которую читает ему кухарка Галя. Вто­рая «нотация» — еще более важная и более глубокая, — исходит   от тов. Ка­гановича.

Во время короткого ночного телефон­ного разговора, полного глубокой, стыд­ливо невысказанной любви хороших ра­ботников друг к другу, Каганович под­крепляет правильные   установки рабо­ты Левина в его работе, поднимает их на более высокую   ступень,   обобщает их. Каганович   говорит:    «Человек не должен привыкать даже к самому се­бе, иначе он помирится со всем миром, а он еще плох...» Но в то же время он говорит: «Слушайте, Эммануил Се­менович, если вы искалечите себя в Пе­регоне, я взыщу, как за порчу тысячи  паровозов. Я проверю, когда вы спите, но не делайте из меня вашу нянь­ку...»

Каганович тоже целиком отдается ра­боте,   жертвует   ей ночным   отдыхом, как и Левин. Это очень тонко и дели­катно   подмечено  в  реплике   Левина: «В Москве сейчас тоже наверно ночь, Лазарь  Моисеевич.    Там    тоже не с утра люди спать ложатся». Но в словах народного   комиссара   содержится серьезное   предупреждение,   товарище­ская критика чрезмерной, аскетической напряженности Левина. Ночью, следую­щей за этим телефонным   разговором, из Москвы снова справляются о Леви-. не, об его здоровье, о том, спит ли он. «Как будто вы великий,   бессмертный человек»,  шутит  дежурный. Да оно и действительно так,  сколько   бы Левин не отрицал этого в своем аскетизме.

Такая  проблематика — это  пробле­матика многих   лучших,   глубочайших людей нашего времени, типичная пробле­матика современного социалистического человека. Нетерпение,   непримиримость по отношению к несовершенной действи­тельности и раньше была   характерна для   революционеров,   она   и   сейчас является важной  чертой их характера. Проявление такого нетерпения в работе Левина, в его отношениях с людьми — поистине  социалистично.   Мы попыта­лись показать, что и проблематические черты его-   личности   заимствованы из действительности, отмечены типическим для сегодняшнего дня, то есть социали­стическим, характером. Но в то же время, несмотря на свою типичность, в них естьсторона, которую следует преодо­леть, и преодолеть иначе, чем думает Левин, т. е. не аскетически. Эта мысль очень тонко проведена в рассказе, ни­сколько не обедняя   жизненной, слож­ной правды. Как   раз благодаря этой своей проблематичности Левин — жи­вой человек нашего времени: он — не мертвый    «идеальный   персонаж»,    не «книжная выдумка», а настоящий «че­ловек со своими противоречиями».


На главную Георг Лукач Тексты