ФИЛОСОФИЯ ЖИЗНИ ИОСИПА ВИДМАРА


I
У входа в игорный дом стоит бедно одетый субъект. "Купите мою теорию игры, и вы можете выиграть миллион". Спасибо, друг, попробуй выиграть сам, если тебе известно, как это делается!

Трудно объяснить, почему люди пишут об искусстве. Если вы узнали его секрет, пишите лучше романы или стихи и покажите пример другим. Не ожидая для себя ничего хорошего от общих рассуждений о методе и мировоззрении, читатель заранее начинает зевать. Еще хуже приходится автору таких статей: на зыбкой почве теории искусства он подвергает себя различным кривотолкам.

Да, странное это ремесло. И все же при некотором напряжении ума можно понять, зачем люди пишут о том, что кажется им доступным человеческому разумению. Философ Гегель даже сказал, что бывают времена, когда теория искусства важнее самого искусства. Но Гегель был идеалист, и мы не станем защищать его заблуждения.

Гораздо труднее понять, зачем пишут статьи об искусстве те проницательные умы, которые знают, что художественное творчество недоступно органу мышления. Само существование такой теории говорит против нее. Утверждая, что эмоции художника недоступны мысли, нечего браться за перо и тревожить мысль своих современников. Непостижимое нельзя постигнуть. Следовательно, лучше молчать - в крайнем случае разрешается издавать нечто "простое, как мычанье".

Эти мотивы приходят в голову при чтении статей Иосипа Видмара. Он пишет статьи об искусстве, пишет о том, что искусство чуждо органу мышления и недоступно нашему пониманию. Читатель, может быть, помнит, что И. Видмар сделал попытку истолковать литературные взгляды В. И. Ленина в духе современного иррационализма. Представить Ленина сторонником непостижимости художественного творчества - задача трудная, но для новейшей техники нет никаких преград.

В прошлом году на страницах журнала "Новый мир" (1957, № 9) был помещен критический разбор теории Видмара, перепечатанный также в двух югославских изданиях. Отсюда с некоторой вероятностью можно сделать отрадный вывод, что эта теория не пользуется общей поддержкой среди писателей Югославии. После значительной паузы И. Видмар ответил новой статьей ("Наша содобност", 1958, № 5), в которой содержится целая философия искусства. В свете этой декларации принципов всякие сомнения должны рассеяться. Взгляды И. Видмара можно оценивать как угодно, но нельзя сомневаться в том, что они не имеют никакого отношения к марксизму. Или, скорее,-они решительно враждебны ему.

Собственно говоря, это можно было заметить и в первой статье его - "Из дневника". Но, принимая во внимание почтенный возраст и общественное положение автора, было бы неправильно ограничиться сильными выражениями. Коммунистическую критику часто обвиняют в склонности к догматизму. Сам Иосип Видмар любит бранить других за сухие рассуждения о политике и философии, далекие от художества. Чтобы устранить опасность догматизма, лучшее средство - перенести спор в область конкретного анализа явлений искусства. Статья, появившаяся в журнале "Новый мир", содержит разбор литературных примеров, взятых из творчества Льва Толстого и отчасти приведенных самим Видмаром. В ней содержится также род вызова: вы утверждаете, что "эмоциональное чудо" искусства не доступно переводу на язык мысли, - вот несколько примеров, доказывающих обратное. Назовите другие случаи, когда теоретический анализ произведения литературы с точки зрения марксизма бессилен перед тайной художника.

Убедить И. Видмара не удалось; однако в тактическом отношении расчет оказался верным. Произошла удивительная история. Автор, столь презирающий абстрактные рассуждения об искусстве, не принял боя на почве конкретного анализа и отступил в дебри философии. Он больше не говорит о сцене охоты из "Войны и мира", которая служила ему примером непостижимости художественного творчества. Он даже любезно одобряет мой анализ "Крейцеровой сонаты", вместо того чтобы наглядно показать несостоятельность этой попытки перевести одно из чудес искусства на язык мысли и реальной истории.

И. Видмар молчит об этом. Его внимание поглощено отвлеченными вопросами: он объясняет разницу между искусством и наукой, старается доказать, что объективной истины нет (откуда следует, что применить критерий истины к художественному творчеству невозможно) и т. д. Он ищет в рассуждениях своих противников логические противоречия. Этот поворот к отвлеченностям кажется удивительным, если вспомнить, что наш автор выше всего ставит живые образы, картины, эмоции. Но, в сущности, так и должно быть.

Анализ произведения искусства требует известной деликатности. Слишком грубое прикосновение к его внутренней жизни неловко и чем-то даже оскорбительно для всякого человека, способного чувствовать искусство. И дело не только в "специфике" художественного творчества. То же чувство неловкости возникает у нас по отношению ко всякой органической и самобытной силе, например чужой жизни, молодому существу, женщине, растению и, наконец, даже по отношению к самой мысли, если она содержит в себе что-то оригинальное. Не знаем, легче или труднее проникнуть в содержание литературного образа, не оскорбляя это естественное чувство, но для всякой серьезной критики такой анализ не простое дело.

Вот почему не стану отрицать, что мои анализы приблизительны и слабы по сравнению со всей полнотой реальности, заключенной в образах художественной литературы. Во всяком случае, это так, если речь идет о произведениях, равных "Войне и миру" или "Крейцеровой сонате" Толстого. И все же, пользуясь марксистским методом, можно и сейчас что-то сказать об этих произведениях. А что можно сказать о них с точки зрения критика, признающего тайну художественного творчества неизреченной?

В первой статье И. Видмар писал об изумительной свежести образов Толстого, которые действуют на читателя, как освежающее купанье в источнике жизни. Очень хорошо, что же дальше? Появляется еще несколько туманных характеристик, рожденных в тщетных усилиях выразить невыразимое. Картины Толстого "раскрывают жизнь невиданных сил, играющих в этом исключительном человеке", они рисуют его "небывалый, неповторимый контакт с великой природой" и т. д. Посидев немного за письменным столом, можно придумать еще несколько более или менее ярких фраз, в которых, по замыслу автора, нет ничего от философии, политики, морали и вообще не должно быть никакого конкретного содержания, доступного мышлению.

Невиданный, небывалый, неповторимый... Уже это преобладание отрицательных эпитетов указывает на кризис фантазии. Количество подобных озарений всецело зависит от литературной изобретательности критика, которая быстро начинает падать вследствие недостатка в материале. Поиски оригинальных выражений, манерность и в конце концов полное ничтожество - вот единственная перспектива литературно-критических исследований, сделанных по рецепту Иосипа Видмара.

Критика, утверждающая беспомощность мысли перед лицом непостижимой природы художественного творчества, должна сложить свои полномочия. Если она продолжает строить предположения о том, что, по ее собственному взгляду, непостижимо,- она нечестна. Если ее может удовлетворить исследование того, что не имеет отношения к природе дела,-она смешна. В таких случаях люди более цельной жизни старались больше не думать, погружаясь в нирвану чистого созерцания.

II
Дальний родственник И. Видмара древнегреческий софист Кратил, не решаясь называть вещи словами, указывал на них пальцем. И. Видмар не так последователен, как Кратил, и даже заводит смешной спор о словах. В его статье "Из дневника" речь идет о мировоззрении писателя. Между тем противники И. Видмара вместо слова мировоззрение часто употребляют другие слова, например "идея", "мысль", "идейная направленность", "теория" и даже "отношение к жизни". Это неточно, жалуется автор; шаткость терминологии приводит к путанице понятий. Нужно установить, что такое мировоззрение в отличие, например, от мысли, - тогда все разъяснится и вопрос будет решен.

Короче, И. Видмар обращается к старому правилу картезианцев: прежде чем спорить, условимся о значении терминов. Правило это полезно; однако полезность его за пределами математики и родственных ей наук также не абсолютна. Люди, стремящиеся к совершенной точности слов, часто приходят к путанице понятий, и, наоборот, в самых серьезных книгах мира встречаются разные слова для выражения одних и тех же понятий просто потому, что сам предмет, выражаемый известным понятием, имеет разные стороны, которые переходят друг в друга, сливаясь в общем движении и образуя самостоятельные оттенки целого. Чтобы передать жизнь самого предмета, живая речь пользуется множеством близких друг к другу словесных образов, и было бы странно требовать от нее деревянного однообразия.

Тем более странно видеть такое влечение к рационалистической абстракции со стороны Иосипа Видмара, столь презирающего всякий рационализм. Слово само по себе значит очень немного; оно получает тот или другой смысл только в определенном сочетании с другими словами, то есть в развитии мысли. Отсюда вовсе не следует, что на поле боя все дозволено. Если противник, играя словами, вольно или невольно меняет содержание вашей мысли, вы имеете право жаловаться, ссылаясь на правила спора. Вот конкретный пример.

И. Видмар обнаружил в моей статье следующую фразу: "Бывают гениальные художники с реакционным мировоззрением, но не бывает искусства, безразличного к революционному или реакционному направлению мысли". Он смотрит на эту фразу, как Бонапарт на Праценские высоты, ослабленные австрийцами, и немедленно дает сигнал атаки: "Значит, истина уже не является высшим критерием, и ее место занял морально-эмоциональный момент заинтересованности и захваченности ею". По этому поводу И. Видмар пишет несколько страниц, уверенный в том, что ему удалось обнаружить слабое место в обороне противника. Если искусство не безразлично к содержанию, значит, на первом месте эмоции, а не истина. "Разве это не заколдованный круг, разве важно в таком случае мировоззрение?" - заключает автор.

Весь этот пассаж основан на произвольном толковании слова "безразлично". И. Видмар знает русский язык, он опытный переводчик классической и современной литературы. Что же это такое? Не смею думать, что почтенный автор лукавит.

Искусство не может иметь эмоций, достаточно того, что их имеет художник. В приведенной Видмаром фразе речь идет именно о том, что между личностью художника и объективным значением его искусства возможна трещина, иногда довольно значительная. Во всяком случае, это не одно и то же. Слово "безразлично" употребляется здесь по отношению к искусству, а не по отношению к художнику, и, следовательно, употребляется не в прямом, а в переносном смысле. Если, например, мыслитель высказал глубокую мысль, это не значит, что она глубоко засела в сером веществе его мозга, не так ли? То же самое и в данном случае. Искусство не безразлично к революционному или реакционному направлению мысли в переносном смысле, объективно, как лакмусовая бумажка не безразлична к химическому составу, в который ее погрузили. Никто не скажет, что лакмусовая бумажка "захвачена" стремлением выяснить этот состав, и вообще - эмоции здесь ни при чем.

В искусстве также бывают свои объективные закономерности. Писатель может иметь самые благородные намерения, он может быть искренне заинтересован в их осуществлении, захвачен истиной в морально-эмоциональном отношении, как пишет И. Видмар. Но если идеи писателя реакционны, то это скажется в самом произведении и душе искусства будет нанесена глубокая рана. Так, например, нельзя сомневаться в том, что Гоголь имел самые чистые намерения, когда он взялся писать вторую часть "Мертвых душ". Но благородство его моральных эмоций не могло победить реакционного направления мысли, принятого писателем в последние годы жизни, и он потерпел настоящее поражение, быть может, самое поучительное во всей истории литературы именно потому, что Гоголь был величайшим мучеником общественной правды[2].

Отсюда видно, что объективная истина не зависит от наших эмоций и взглядов. Горе тому, кто хочет нарушить этот закон. Нельзя обойти его ни хитростью, ни усилием, ни даже проявлением доброй воли. Истина все равно обнаружит себя, хотя бы отрицательно, в виде той внутренней силы, которая искажает образы писателя, делает их фальшивыми, если он отдал свой талант на служение реакционному направлению мысли.

И далее, хотя это неприятно И. Видмару, из приведенного примера следует, что для самого гениального писателя очень важно иметь истинное мировоззрение. Именно неспособность разобраться в окружающей общественной обстановке, то есть ложное сознание, а не отсутствие воли к добру, было непосредственной причиной трагедии Гоголя и множества других трагедий. Когда перед нами только ловкий делец, его претензия на художество смешна - ничего трагического здесь нет. Другое дело, когда жертвой своих реакционных идей становится великий писатель, то есть человек большого ума и сердца. Разумеется, если в прежней истории люди часто не понимали себя, то для этого были очень серьезные причины, лежащие в самой природе общественных отношений их времени.

Словом: "Бывают гениальные писатели с реакционным мировоззрением, но не бывает искусства, безразличного к революционному или реакционному направлению мысли". Эта формула не претендует на оригинальность; ее не раз выражала демократическая критика еще в XIX веке. Даже пример Гоголя давно известен. Глядя на эту старину-матушку с высоты своего пьедестала, И. Видмар может презирать меня за отсталость, не соглашаясь с моими представлениями о законах искусства. Это его право. Но он не может при помощи произвольного толкования слова "безразлично" менять содержание чужой мысли, достаточно ясно выраженной во всей статье. Речь идет именно об истине и заблуждении, о революционном и реакционном направлении в общественной борьбе, а не о "морально-эмоциональном моменте", как пишет И. Видмар. Это совсем другой вопрос, не лишенный значения, но другой.

Вот если бы нашему противнику удалось доказать, что, употребляя различные слова, близкие к понятию "мировоззрение", я искажаю его мысль, мне пришлось бы краснеть перед читателем. Такие приемы запрещены правилами спора и при наличии серьезных аргументов обычно не применяются. Но об этом не может быть и речи. Сам Видмар в последней статье торжественно подтверждает содержание своих взглядов на искусство, которые были изложены мною в точном соответствии с истиной. Он пишет: "Мысли я отказываю лишь в решающей роли в области искусства, утверждая в то же время, что мировоззрение, независимо от его правильности или неправильности, чрезвычайно часто бывает для искусства опасно и вредно"[3].

Этого совершенно достаточно, чтобы признать эстетическую теорию И. Видмара несовместимой с идеями Ленина, которые он взялся комментировать. После всех уточнений и мирного урегулирования взаимных претензий осталась мелочь - полное несогласие взглядов на природу художественного творчества. И. Видмар не хочет согласиться с тем, что искусство есть род мышления, а именно мышление в образах. Поэтому и перевjд содержания художественных образов на язык понятий, с его точки зрения, есть нелепость. Мысль и эмоции художника идут разным путем, это две разные стихии, лишенные общей меры. Если же мысль превращается в сознательное мировоззрение, то эти стихии даже враждебны друг другу. Иметь какое бы то ни было мировоззрение для художника опасно и вредно. Так, по словам нашего автора, бывает в большинстве случаев или "чрезвычайно часто", а что происходит в более редких случаях, мы не знаем. Но исключения, должно быть, подтверждают правило.

III

Читателю может прийти в голову законный вопрос: если взгляды Носила Видмара гак далеки от марксизма, зачем он взялся комментировать статьи Ленина о Толстом? Решить эту загадку легко. В старые времена защитники религии прибегали иногда к очень скользкому доводу. Они утверждали, что настоящих атеистов не бывает - волей-неволей всякое дыхание славит господа. И. Видмар задумал показать, что в статьях о Толстом Ленин является невольным пленником чуждых марксизму взглядов на искусство. Тезис словенского критика таков: как политический деятель Ленин подходит к великому русскому писателю с точки зрения пропаганды определенных идей, но своим анализом противоречий Толстого он доказывает обратное, а именно то, что всякое вмешательство идей или, по крайней мере, законченного мировоззрения вредно для искусства.

Такой вывод по отношению к Ленину открыто сделать нельзя, неловко; поэтому затея Видмара приняла форму тенденциозного комментария. Другое дело - рядовые авторы марксистского направления. К ним можно применить тот же прием более откровенно. И вот И. Видмар назвал свою вторую статью - "В заколдованном кругу". Он утверждает, что нам некуда вырваться из этого круга. Против своей воли, так сказать, вопреки своему марксистскому мировоззрению, каждый последователь Ленина должен делать уступки эстетической теории И. Видмара.

Какие это уступки, мы уже видели на примере странной истории слова "безразлично". Другие примеры столь же основательны. Две фразы: "Рассказ Толстого опровергает его теорию" и "Правда художественного изображения оказывается сильнее его замысла"- И. Видмар считает невольной капитуляцией с моей стороны. Если правда художественного изображения сильнее ложных взглядов Толстого, значит, всякие теории только мешают художнику, значит, самое важное в искусстве не идея, а непосредственно данный в его рассказе комплекс эмоций, значит, разделение мысли и творчества на два самостоятельных потока существует и должно существовать. Так рассуждает И осип Видмар во всем блеске своей логики. По этой причине он находит мою слабую попытку объяснить роль мировоззрения в искусстве Толстого хотя и "остроумной", но непродуманной и противоречивой.

Очень может быть, что существуют более продуманные попытки решения указанного вопроса. За последнее время творческая мысль, работающая в этом направлении, сильно оживилась, и я, конечно, не стану выдавать мое добро за образец. Что же касается противоречий, то здесь И. Видмар - плохой судья.

Давайте рассуждать. Путешественник отправился из пункта А в пункт Б. По условиям задачи в руках у него компас, но компас неисправен. Следуя его показаниям, путешественник едва не забрел в другую сторону, но, к счастью, ему удалось найти верное направление, ориентируясь по солнцу и звездам. Через некоторое время наш путешественник все же прибыл в пункт Б, а вынужденные блуждания, может быть, даже обогатили его коллекции.

Если этот случай рассказать И. Видмару, он тотчас же сделает общий вывод: лучше ориентироваться по звездам, чем пользоваться компасом. Ничто не может помешать ему сделать еще более важное открытие: направление пути в путешествиях никакой роли не играет, его выдумали догматики-рационалисты, как пульс выдумали врачи. Важно быть хорошим путешественником - тогда все равно придешь в пункт Б.

Однако читатель может заметить, что И. Видмар рассуждает не совсем верно. Правильный вывод из нашей притчи о путешественнике будет звучать так: лучше хорошо ориентироваться по звездам, чем пользоваться никуда не годным компасом. Лучше стихийно, на ощупь прийти к верному взгляду на те или другие явления жизни, чем подчинить свое творчество ложному направлению мысли. Но, разумеется, еще лучше выработать себе сознательное и верное мировоззрение. Так всегда думали революционные демократы и социалисты в России и во всем мире. Здесь никакого заколдованного крута нет, а есть реальное противоречие и его решение в развитии. Каков же смысл этого противоречия? Смысл есть. Хорошим путешественником можно назвать того, кто сумеет найти верное направление при всяких условиях. Нужно найти верное направление любыми средствами, хотя бы по звездам, но, разумеется, лучшее средство для этого - исправный компас.

Чтобы заранее отвести возможные кривотолки, скажем ясно, что купить себе самый лучший компас в магазине или достать его другим способом еще не значит быть путешественником. Но если этот инструмент в на- дежных руках, то получится хорошо, что и требовалось доказать.

И еще один существенный момент. Вынужденные блуждания могут быть полезны, они расширяют наблюдения, закаляют силы путешественника. Словом, нет худа без добра. Всем известны хорошие правила: "за битого двух небитых дают", "на ошибках мы учимся" и т. д. Логика Иосипа Видмара ясна - или признайте, что таких противоречий не бывает, или давайте скажем: ошибки полезны, можете ошибаться сколько угодно - это хорошо или, по крайней мере, безразлично. Нет худа без добра, значит, нет и разницы между ними.

Постойте, постойте, - ваша логика ничем не лучше самого деревянного "рационализма". Пожалуй, даже хуже, а впрочем, если человеческий род хочет продолжать свое существование, он должен обойтись без того и другого.

Способ мышления, сочетающий противоположности таким образом, что мысль не впадает при этом в пустое сомнение, не отрицает грани между добром и злом, истиной и ложью, называется диалектикой. Жить без некоторых, хотя бы самых элементарных навыков диалектического мышления в наше время все равно что жить в темноте. Современность ставит множество вопросов, которые можно решить только посредством логики противоречия. Так, например, поддерживая движение угнетенных народов, мы не станем экзаменовать жителей Черной Африки на предмет того, верят ли они еще в бога Адудуа или уже перешли к научному мировоззрению. Можно верить в бога Адудуа и быть действительным борцом против империализма, и можно повторять самые передовые фразы и стоять на стороне колонизаторов. Это - противоречие, но оно не дает никакого повода для отрицания роли передовых идей и научного мировоззрения. Вспомните историю путешественника.

И. Видмар произносит слово "диалектический" с презрительной улыбкой. Метод мышления, который он хорошо усвоил,- это модная логика парадоксов, способная только выворачивать наизнанку общие места, абстрактные истины. Каждое противоречие становится для него источником сомнения и ретроградных выводов. Ленин писал: учение Толстого реакционно в самом точном и самом глубоком смысле слова. Если так, рассуждает Видмар, то реакционность или прогрессивность идеологии никакой роли в творчестве не играет, или Толстой не гениальный писатель и его наследие нужно сдать в архив. Кто не согласен с такой постановкой вопроса, тот не может вырваться из порочного крута - вот наиболее острый аргумент нашего автора.

Эта песня давно уже слышится,
Но она не ведет ни к чему...

Да, логика Иосипа Видмара не новость. Если бы он знал, сколько раз все эти односторонние выводы уже прикладывались друг к другу во всех возможных комбинациях! Но он не верит в диалектику, а без нее нет выхода из подобных положений.

С улыбкой житейской мудрости он смотрит на понятие "действительного содержания", которым я пытался его урезонить в первой статье. И. Видмар воображает, что это только коммунистическая фраза, рассчитанная на внешний эффект. Если бы он знал, что категория действительности играет громадную роль в истории философии от Аристотеля до Ленина! Неужели теория должна быть обязательно выражена канцелярскими терминами или манерными, якобы философскими оборотами, и человеческий род так наивен, что не умеет ценить мысль, изложенную простыми словами? Это было бы очень печально.

Не всегда блуждания приносят пользу путешественникам, не всякие разбитые армии хорошо учатся и не за всякого битого двух небитых дают. Здесь есть баланс положительных и отрицательных величин; иногда он бывает в пользу "добра", а иногда - в пользу "худа". Говоря просто, - конечно слишком просто для таких понятий, - этот баланс представляет собой действительное содержание данного явления. Его следует отличать от формальной стороны, которая может обманывать нас. Хорошо, если бы каждое явление само говорило, что оно представляет собой на деле, но оно не всегда это говорит, а иногда говорит прямо противоположное тому, что есть.

Ссылаясь на реакционные аграрные утопии крестьянства и религиозный социализм Толстого, меньшевики утверждали, что эта сила тянет Россию назад, ко временам китайского реформатора Ван-ган-че (так писали это имя в 1906 году), а либеральные помещики с их идеалом крупного капиталистического хозяйства играют более прогрессивную роль в жизни страны. На самом же деле взаимное отношение этих общественных сил складывалось совсем не так. На стороне крестьян были стихийно-революционные требования демократии, облеченные в форму романтической мечты о давно прошедших временах, на стороне буржуазии и помещиков - защита реакции, облеченная в форму прогрессивных парламентских фраз. В одном случае баланс положительных и отрицательных величин был в пользу "добра", в другом - в пользу "худа". По форме, которая больше всего бросается в глаза, преимущество, казалось, на стороне либеральных помещиков, в действительности будущее России было связано с народной революцией, а реакционная форма патриархальных крестьянских идей отступала на задний план по сравнению с этим реальным историческим содержанием.

Ленин чрезвычайно уважал Плеханова как теоретика, но ставил ему в вину склонность судить об идеях на основании их формального смысла, то есть абстрактно, без анализа действительного содержания этих идей в классовой борьбе. Очень поучительны в этом отношении замечания Ленина на полях книги Плеханова о Чернышевском. Тот же недостаток портит статьи Плеханова, посвященные оценке деятельности Льва Толстого. В этих статьях перед нами виртуозное доказательство отсталости великого русского писателя во всем, что касается науки, социализма и демократии. Напротив, исследуя взгляды Толстого, Ленин старается показать, какой урок они заключают в себе для рабочего класса, революционного не стихийно, как громадная масса крестьян, а сознательно или для себя, по известной терминологии известного немецкого философа, которая применяется и в марксистской литературе. Просим прощения за эти бледные цветы философии - да, люди часто не понимают или не хотят понять, что речь идет о предметах, стоящих "на самом высоком уровне", пока эти предметы излагаются простыми словами.

Статьи Ленина о Толстом имеют великое значение для коммунизма не только в области художественной литературы. Они дают, например, ключ к пониманию таких фигур, как Ганди или Сун Ят-сен. Множество деятелей национального или религиозного движения, большие массы людей, принадлежащих к "средним слоям", крестьянству, интеллигенции,-все это действительные или возможные союзники рабочего класса, хотя с точки зрения формального масштаба их не всегда можно признать даже демократами, а их фразы о социализме - часто вовсе не социализм.

Это не значит, как утверждает лживая буржуазная пропаганда, что коммунизм ведет к беспринципной политике, которой безразличны идеи. Такая точка зрения была бы полным отказом от нравственной силы учения Маркса и Ленина. Нет, это значит, что действительное содержание идей проверяется всей общественной практикой, а не формальным анализом и заключает в себе возможность развития от стихийного начала к сознательному. Само собой разумеется, что этот ленинский принцип имеет громадное значение для всякого, кто хочет понять историю литературы и художественное развитие человечества вообще.

Темы, взятые из Библии, пишет И. Видмар, лежат в основе великих памятников искусства, но кто же верит теперь в эти старые басни? Между тем искусство живет и будет жить, пока существуют люди на земле. Да, это так. Но отсюда вовсе не следует, что искусство безразлично к своему содержанию (или к идеологии, мысли, мировоззрению художника, если угодно,-все это различные оттенки для выражения одного и того же понятия). Библейские истории ложны в их формально-религиозном значении, как ложна всякая религия - еврейская, греческая, христианская. И все же искусство сумело взять в этих сказаниях не мертвый религиозный элемент, а то действительное общественное и человеческое содержание, которое они заключали в себе, которое отразилось в них, несмотря на тяжесть духовного рабства. Только с этой точки зрения понятны пластические боги Эллады и "Блудный сын" Рембрандта, египетские сфинксы и "Троица" Рублева. Храмы строились не в честь религии, а в честь архитектуры, сказал Фейербах, и он был прав. Из этого вовсе не следует, что творчество бесконечно, а идеи приходят и уходят. Из этого следует, что самые прочные заблуждения не могут выдержать испытания временем, а истина остается.

Легко доказать, что в наши дни Шекспир был бы человеком отсталым. Он верил, что призраки убитых являются злодеям, что ведьмы варят свой адский напиток из жала змей и глаз ехидны, - или делал вид, что верит в эти сказки. А между тем - попробуйте сравниться с его искусством! Значит, мировоззрение здесь ни при чем, рассухедает Видмар, ссылаясь на Элиота.

Смешные люди, кто же вам велит экзаменовать Шекспира, как школьника? Гораздо умнее понять то действительное содержание, которое заложено в его благородном искусстве, несмотря на веру в духов или монархические предрассудки, неизбежные в его время и в его классовых условиях.

Процесс наслаждения образами искусства состоит именно в том, что мы ощущаем и сознаем присутствие этого содержания, а при более глубоком обдумывании можем даже перевести его на язык понятий. Но здесь начинается уже другой процесс, который обычно называют критикой. Оба эти процесса поистине неисчерпаемы, как неисчерпаемо содержание самой действительности, отраженное в подлинном произведении искусства. Извлекаем ли мы при этом из произведения искусства ровно столько, сколько было сознательно вложено в него художником, или гораздо больше - это уже другой вопрос, и, чтобы вполне объяснить его, нужно было бы написать небольшую эстетику, а может быть, и не только эстетику.

И. Видмар ссылается на то, что наука находится в постоянном движении от низшего к высшему, она "строится и развивается", а произведение искусства ценно само по себе, независимо от прогресса мысли. В этом есть небольшая часть истины, сильно испорченная логикой нашего автора. Чтобы остановить стремительный поток его выводов, достаточно вспомнить, что и в науке также не все поглощается прогрессом от низшего к высшему. Любой современный школьник знает больше, чем величайший ученый древности, например Гераклит или Аристотель. Однако гениальные афоризмы Гераклита и глубокая мысль Аристотеля всегда будут интересовать человечество, как интересуют они образованных людей и сейчас. Значит ли это, что прогресс научной мысли не имеет значения в самой науке? Если рассуждать отвлеченно, как рассуждает Видмар, то одно из двух: либо чтение Гераклита - пустое дело (лучше читать учебник для седьмого класса), либо не нужно учиться - все равно Гераклитом не станешь.

Но у Иосипа Видмара есть про запас еще один убийственный аргумент: "Если бы мысль и истина действительно были сутью искусства, мой противник должен был бы писать, скажем, романы Толстого лучше, чем сам Толстой, так как ему до тонкостей известен образ мысли Толстого и он его понимает иногда лучше, чем сам Толстой". Это сильный удар по "рационализму", как оценивает мою позицию И. Видмар. Ирония его язвительна. Не можете написать "Анну Каренину", а туда же лазете рассуждать!

Но попробую отвести меч, занесенный над моей головой. И. Видмар пишет комментарий к статьям Ленина о Толстом. Следовательно, он до тонкостей знает, что хотел сказать Ленин своими статьями об этом писателе, и знает лучше, чем Ленин, ибо в его комментарии ясно слышится претензия на более последовательное изложение ленинских идей. Допустим, что Видмар прав. Почему же он не может писать статьи о Толстом, как Ленин? Не может, и, представьте себе, это видно даже невооруженным глазом.

Рассуждая вслед за нашим неумолимым автором, следует признать, что истина не является основой науки, а мысль не играет в ней существенной роли. Нравится ли вам этот вывод? Если же вы не хотите согласиться с такой очевидной нелепостью, будьте любезны признать, что ученый-физиолог не может иметь язвы желудка, а сочинитель книги о Наполеоне должен сначала разбить австрийцев при Лоди и Ваграме или, по крайней мере, основать небольшую империю. В противном случае И. Видмар признает вашу позицию непродуманной и противоречивой.

Ссылка на то, что пишущий эти строки и никто другой не может написать "Анну Каренину" (которая, впрочем, уже написана), не есть доказательство исключительного положения художника по отношению к мысли, которая стремится понять его творчество. Так обстоит дело и с научным творчеством (и всяким другим делом). Чтобы избавить мир от новых недоразумений, связанных с логикой нашего автора, скажем заранее, что причина этого вовсе не в слабости всякого знания перед лицом творчества. Дело даже не в гениальности Ленина и Толстого, что само по себе до некоторой степени объясняет, почему мы с Иосипом Видмаром не можем писать так, как писали эти удивительные люди, а только стараемся понять их творения (что является нашим законным правом).

Главная причина в другом. Если И. Видмар не может писать, как Ленин, хотя и берется толковать его произведения, то ведь и Ленин также, при всей его гениальности, не мог бы писать так, как пишет И. Видмар, и пишет легко, не задумываясь над тем, что он делает. Всякому свое, говорит пословица. В этом и заключается ключ к решению задачи.

Для измерения нашей способности что-нибудь сделать в науке или искусстве не применяется геодезический шнур, мера длины. Эта способность имеет свою качественную сторону, не только количественную протяженность. Всякое количественное измерение отвлекается от конкретных особенностей тех предметов, которые мы хотим измерить при помощи общей меры. Такая абстракция бывает полезна в науке, и можно на время забыть об этих особенностях, но только на время. В конце концов истина конкретна, и сердце ее в самой действительности.

Рассматривать мысль как формальный масштаб, имеющий только границы высоты, значит игнорировать качественные особенности духовной жизни, в которых выражается ее связь с конкретным содержанием действительного мира. Это относится ко всякому мышлению - в искусстве, как и в науке. Вот, например, И. Видмар лично очень умный человек, но позиция его вовсе не умна, и это ставит его позади многих очень недалеких и совсем неразвитых людей, стоящих на другой, более благоприятной позиции. "Поменяемся королями и потом померяемся силами", - говорили ирландские солдаты Иакова II после поражения при Бойне. Этим они, быть может, хотели сказать, что даже военное искусство зависит от дела, во имя которого сражаются люди, от содержания и направления их деятельности (или, если хотите, от их мировоззрения, идеологии).

С другой стороны, преимущества самого передового направления могут быть сведены к нулю, если оно для вас только абстракция, система слов, если это направление не прошло через вашу личность, не в крови у вас, как писал Белинский, а только на устах. Путь от абстрактного к конкретному велик и сложен. Он охватывает множество ступеней и типов, исторических и личных, культурных и нравственных... Неподражаемы такие люди, как Ленин, представляющие самое передовое направление своей эпохи, и представляющие его наиболее полно, конкретно, действительно.

В лице Толстого перед нами сложная фигура. Но если направление его деятельности противоречиво, как само развитие революционного движения "серого народа" в России, то исторический размах этого движения и та энергия, с которой русская литература в лице Толстого обратилась к великой народной драме, делают смешными всякие попытки мерить идеи и образы великого писателя школьной меркой. "Всякому свое" - и это свое у Толстого не только в основе своей хорошо, умно и верно, несмотря на все его заблуждения, но и в самом деле "свое", то есть сказано человеком, который не знает, что такое игра в идеи, сказано с полной конкретностью и силой убеждения.

Вот почему сказанное им нельзя заменить ничем, и никакое даже действительное превосходство мысли следующих поколений, не говоря уже о простом чванстве, которое всегда отвратительно, не может ослабить значение этого дара. Толстой знал меньше нашего поколения, но то, что он мог знать, он знал крепко, не только в форме готовых выводов, не только из книг. Он знал это умом простого мужика, имеющего тысячелетний запас наблюдений, народной мудрости, горького опыта. Если бы каждый, именующий себя коммунистом, владел величайшими идеями современности с такой глубиной и конкретностью, с таким действительным убеждением, как Толстой, мир был бы уже далеко впереди! Недаром Ленин, особенно в послереволюционный период своей деятельности, подчеркивал, что путь от усвоения общих выводов коммунизма до претворения их в плоть и кровь, до превращения их в дело привычки миллионов, дело культуры, народного обычая, моральной силы есть содержание целой исторической эпохи, как видно, немалой.

Итак, несмотря на все примеры И. Видмара, основой искусства, как и науки, является истина (а потому и мысль), но истину нельзя мерить аршином, она конкретна и содержание ее в самой действительности. Главный порок теории И. Видмара состоит в том, что она сводит мысль к абстракции, а все, что не укладывается в эти узкие рамки, начинает отгораживать от разума или вовсе объявляет иррациональным. Так, отгораживаются от разума чувственные впечатления и эмоции, которые все же имеют свое содержание, доступное мысли. Природа .этого содержания состоит не в том, что оно враждебно разуму, а в том, что оно действительно. И. Видмар смешивает эти понятия. Живые формы действительности, изменчивые и текучие, стройные и пронизанные светом или более запутанные и угрожающие, но в конце концов открытые для нашего понимания, как книга, написанная на родном языке, представляются ему хаосом темных сил.

Отступая из мира явлений искусства в область философии, он создает новую ситуацию. Здесь открываются такие виды на его собственное мировоззрение, что всякие уговоры смешны. Скорее Дунай потечет обратно, чем автор статьи в журнале "Наша содобност" поймет основы марксистской критики,- пока он будет стоять на тех философских позициях, которые изложены им в этой статье.

Речь идет о современном идеализме, идеализме в смысле двадцатого века, - со всеми признаками отрицания роли разума и обращения к тайнам иррациональных начал. Такое мировоззрение (в этом можно не сомневаться) опасно и вредно для искусства.

IV
Не следует, конечно, преувеличивать современность философских взглядов И. Видмара. С точки зрения западной философии последнего образца их можно даже считать отсталыми по крайней мере лет на тридцать-сорок. И. Видмар - модернист старого закала. В годы его молодости, а это были годы молодости нашего столетия, мировоззрение западного человечества, или, говоря более реальным языком, господствующая идеология буржуазного общества, вступила в период кризиса, брожения, поисков новых, более сложных иллюзий, которые помогают людям оправдывать свое обеспеченное существование, свое господство над другими людьми. Мы знаем, что этот язык не по душе И. Видмару (он даже презрительно называет его "жаргоном"), но, взявшись за разработку сюжетов, имеющих отношение к марксизму, он должен терпеть.

Итак, в первые десятилетия нашего века моральный климат Западной Европы и Америки начал меняться. Повеяло сыростью, гнилыми испарениями старых идей, которые быстро разлагались под жарким дыханием наступающей эпохи войн и революций. Сначала это были только предчувствия, темное ощущение исчерпанности всех идеалов буржуазного строя, его претензии на естественность и разумность, его стихийного жизненного порыва, elan vital, по терминологии Бергсона. На этой почве среди буржуазной публики получила широкое распространение модная философия, представленная миру как мудрость живого человека, уставшего от механической цивилизации, книжной учености, мещанской морали и выродившегося в эпигонство классического искусства. Для буржуазного сознания упадок капитализма превратился в трагедию культуры.

Грехи общества были возложены на чрезмерное развитие интеллекта, задачи времени сведены к освобождению эмоций от гнета разума и цензуры общественных норм. На смену трезвому буржуазному рассудку прежних времен пришел культ непосредственных переживаний, первобытных жизненных сил, личной оригинальности, дионисийского экстаза. Новая моральная эпидемия поразила умы "образованных людей" - погоня за свежими впечатлениями, боязнь повторения, скуки, возбуждаемой общими понятиями и всякой определенностью форм. Модный в начале века американский профессор Вильям Джемс сравнил традиционные идеи философии с курортным пансионом, в котором нельзя получить отдельной спальни. Историк импрессионизма Рихард Гаман сообщает, что в годы его молодости среди буржуазной интеллигенции было модно не иметь постоянной квартиры и жить в отелях.

Эта моральная эпидемия получила название "философии жизни"; так, по крайней мере, ее называют немецкие авторы, а за ними и прочие. Все основные черты этой философии развились еще в девятнадцатом веке, но самый большой успех и, можно сказать, серийное распространение она получила накануне первой мировой войны и в годы, непосредственно следующие за ней. Университетским чиновникам пришлось потесниться, настало время красноречивых риторов, писавших в духе Ницше и Бергсона. Немного позднее, устами графа Кайзерлинга, сама философия была объявлена искусством.

Более проницательные умы среди буржуазной интеллигенции Запада давно открыли, что лихорадочное возбуждение философии жизни было признаком слабости жизненных сил, а не здоровья (об этом писал, например, Макс Шелер). Однако новая философия родилась в горячее время истории, когда из всякой плесени может возникнуть опасная зараза. Сошлемся на такого свидетеля, как Бертран Рассел. Он говорит о настроениях, родственных философии Бергсона: "Виталист по темпераменту - неактивный человек с романтическим восхищением перед действием. Накануне 1914 года мир был полон таких людей. В основе их темперамента лежали пресыщенность и скептицизм, откуда страсть к возбуждению и поиски иррациональной веры, которую они наконец нашли в убеждении, что их задача - заставить людей убивать друг друга. Однако в 1907 году они еще не имели такой разрядки, и Бергсон дал им нечто взамен"[5].

В этих словах англичанина Рассела, принадлежащего к другому направлению современной западной мысли, есть доля правды, и немалая. Активный тон философии жизни, ее полемика против старых канонов и норм, поиски "здорового варварства", шероховатой поверхности вещей (в модернистской поэзии и живописи) - все это по-своему отвечало общему повороту буржуазии от демократии к насилию, от пацифизма к войне, от старой, "честной" коммерции к спекулятивной горячке и хищной борьбе за раздел добычи между монополиями. Догмой сухою рассудка были объявлены прежде всего демократическая и социалистическая традиции девятнадцатого века. Открылась та роковая дорожка, которая вела от философии жизни к расовой политике, мифологии крови и помпы - к фашизму во всех его разновидностях.

Такие выводы, конечно, вовсе не обязательны. Философия жизни уживается и с либеральной оппозицией против фашизма, в лице, например, Бенедетто Кроче. Среди ее наиболее видных представителей были Вальтер Ратенау и Теодор Лессинг, убитые немецкими фашистами. Да и сам Бергсон умер при тяжких обстоятельствах, во время гитлеровской оккупации Франции. До первой мировой войны философия жизни имела большое распространение в анархо-синдикалистских течениях. Примером могут служить идеи Жоржа Сореля или у нас в России - "философия живого опыта" А. Богданова и его последователей. Идеи этого направления могут принимать социологические, "классовые", почти марксистские формы. Они, наконец, имели большое влияние на художественную литературу декадентской поры, и даже такие люди, как Александр Блок, не избежали подобных соблазнов мысли.

Успеху этой популярной волны иррационализма способствовала его подкупающая внешность, его на первый взгляд едва ли не революционная проповедь раскрепощения чувств и возвращения к подлинному сердцу жизни, обманутому лицемерными фразами буржуазной цивилизации. Для многих такие настроения могли служить ступенькой к более глубокому и верному пониманию смысла нашей эпохи. Но все это не изменяет основного факта. Несмотря на двусмысленность внешних признаков и разнообразие течений, охватываемых понятием "философия жизни", ее действительное существо несет на себе печать буржуазного происхождения и остается в конце концов реакционным.

Вследствие недостаточного знакомства с литературной деятельностью И. Видмара (в чем мне приходится винить только самого себя, ибо это имя принадлежит известному литератору), я не решаюсь сказать, какое направление философии жизни является источником его эстетической теории. Возможно, что он заслужил рыцарские шпоры под знаменем Бергсона или Зиммеля. Другие черты его литературных взглядов напоминают школу Дильтея, особенно в том ответвлении ее, которое связано с именем Гундольфа - влиятельного немецкого историка литературы, умершего в 1931 году. Есть основание думать, что И. Видмар начитался Т.-С. Элиота, хотя общая тенденция этого английского автора, его оценка роли интеллекта в поэзии - другая, более "современная". Биологический оттенок рассуждений Видмара заставляет вспомнить Ницше и Клагеса. А может быть, и так: его философия просто свод популярных мнений, вошедших в повседневный обиход философской литературы двадцатого века. Самое забавное - это поза оригинальности и превосходства, которую принимает Иосип Видмар, произнося свои напыщенные фразы в стиле модерн. Если говорить о жаргоне, то вся эта декадентская словесность не первой свежести, конечно, больше всего заслуживает такой оценки.

Лев Толстой сказал однажды В. Г. Черткову, что самое важное в литературе - отношение писателя к жизни. И. Видмару понравились слова Толстого, приведенные в моей статье, и вот какую музыку он сочинил на эти слова. "В моем представлении отношение к жизни есть основное жизненное настроение, вытекающее из всей психофизической природы данного человеческого существа как целостная результанта всех его непосредственных и естественных реакций на жизнь и все ее явления. Оно дано человеку вместе с его физиологической природой, так сказать, a priori, в ходе жизни в него вливаются все новые и новые эмоциональные и логические элементы, ассимилируемые им, развивающие и обогащающие его, но не способные изменить его основу. Целое этого основного, длительно действующего жизненного настроения по своему психологическому характеру прежде всего чувственно, или эмотивно. В зеркале этого элемента каждый предмет, каждый факт приобретает единственный в своем роде, совершенно личный характер и новое, неповторимое освещение, какое можно найти только в картинах жизни, созданных художниками. Поскольку этот эмотивный элемент в психологическом процессе действует непосредственно и действует в первую очередь, поскольку это самый точный реагенс, который в согласии с природой личности реагирует на мир в целом и на всякую деталь его, он является единственно возможным, подлинным и существенным органом для создания воплощенных определенной индивидуальностью картин жизни, называемых искусством".

Легко себе представить ироническую улыбку Ленина, его возмущенное "Уф!" на полях статьи Иосипа Видмара, который взялся его комментировать.

У каждого человека есть свое "отношение к жизни". ho гак, хотя иногда кажется, что у каждого человека не одно, а множество отношений к жизни, будто в нем сидят разные люди. Читайте Монтеня! Если бы все зависело только от задатков, полученных нами при рождении, то постоянство личности было бы фикцией, настолько разнообразны возможности, заложенные в каждом человеке. Но человек становится тем, что он есть, в ходе своего личного и общественного развития. Он становится чем-то определенным, хотя до последнего дыхания истина "познай самого себя" стоит ему многих хлопот. При этом убеждения принадлежат его личности отнюдь не меньше, чем эмоции, если это настоящие убеждения, а не система слов, принятых внешне или ради карьеры. Дешевые эмоции могут быть так же фальшивы, как и дешевые убеждения, - здесь нет никакой разницы. Однако спорить об этом с И. Видмаром, ссылаясь на факты психологии и общественной жизни, не стоит, так как излагаемая им теория не имеет прямого отношения к более частным вопросам о наследственности, приобретенных свойствах и т. д. В данном случае перед нами чисто философская поэма, и ее нужно оценивать по всем правилам этого искусства.

Итак, существует исконное, биологически данное жизненное настроение, присущее определенной личности,- все остальное носит вторичный и преходящий характер. "Мир в целом" упоминается в рассуждениях Видмара, но роль его не велика. Он служит только раздражителем для подъема основного жизненного настроения, присущего данному существу. Основное настроение, или "отношение к жизни", не изменяется под влиянием внешней действительности или изменяется только в количественном отношении. С другой стороны, само это "отношение" сообщает всему окружающему миру неповторимо личный оттенок.

Другими словами, И. Видмар не хочет жить в общежитии и требует себе отдельный номер. Но как быть с объективным содержанием жизни природы и общества? Разве для нашего "отношения к жизни" не важно, что собой представляет сама жизнь? Ведь отношение не может быть одинаковым к хорошему и плохому, великому и малому. Если же все измерения зависят только от самого субъекта, то "отношение к жизни" превращается в отношение к собственной личности.

Действительная жизнь имеет общие черты, общие не только для всех людей, но и совершенно независимо от них,- общие закономерности и формы бытия, типы и отношения, роды и виды, условия их развития и классификации. Старая кантианская философия утверждала, что эти условия принадлежат субъекту - нашему созерцанию и мышлению, даны нам a priori, то есть до всякого опыта. При всей ее ложности, философия Канта и кантианцев (за исключением отчасти "баденской школы", сделавшей большие шаги в сторону иррационализма) не отвергала, а, наоборот, подчеркивала всеобщий характер процессов духовной жизни. У И. Видмара это не так. В полном согласии с более поздними буржуазными взглядами он, признает только a priori тела, иррациональный голос "психофизической природы". Таким образом, условия познания окружающего мира теряют свой всеобщий характер - они связаны с биологической деятельностью индивида, с его нутром.

И. Видмар играет словами, говоря об "отношении к жизни". На самом же деле его философия уходит от жизни гораздо дальше, чем любая прежняя форма идеализма. Действительная жизнь природы и общества, существующая -независимо от нас и определяющая наше отношение к ней, полностью растворилась во всяких "ре-агенсах". Для И. Видмара "отношение к жизни" это и есть сама жизнь или, по крайней мере, жизнь в ее высшей форме - как "основное жизненное настроение" неповторимой личности.

Необходимо сообщить читателю, что наш автор не хочет прослыть "ликвидатором мысли", он защищается от подобных обвинений. Но посмотрите, какую роль его философия уделяет мышлению. На каждой странице своей статьи он не устает объяснять, что непосредственное, немыслящее "отношение к жизни" имеет громадное преимущество перед разумом. Речь идет о двух разных органах, утверждает Видмар, заимствуя эту терминологию из плохо понятого Гёте. "Отношение к жизни" есть орган, заслуживающий доверия,- "самый точный ре-агенс". Напротив, орган, производящий мысли,- это источник всяческих заблуждений и беспорядков. В искусстве, например, "механические и прочие ухищрения, разумеется, исключительно дело мысли". Да и за пределами художественного творчества роль мышления является сомнительной.

Во-первых, согласно И: Видмару, разум со своим анализом приходит после "непосредственной реакции нашего сущее та на узнавание предметов и событий". Во-вторых, в отличие от эмоциональных движений, которые всегда индивидуальны и неповторимы, "мысль по своей природе безлична, всеобща и тяготеет к обобщениям и абстракциям". И это еще не все. "Наш чувственный реагенс в каждом своем акте присутствует весь, и присутствует как целое, мысль же строится и развивается, и путь от простейшего познания до мировоззрения запутан и полон опасностей, которых нелегко избежать при наших ограниченных возможностях в любое время; да, каждое новое время приносит с собой все новые и новые возможности для новых и новых ошибок и заблуждений. Что же касается "отношения к жизни", то здесь попросту бессмысленно говорить о заблуждениях и ошибках. Это отношение - реальный факт, кусок действительности, так же как камень, цветущее дерево, как индивид, неповторимость которого выражается в этом отношении".

Вот почему И. Видмар проводит резкую грань между убеждениями писателя и его отношением к жизни. Он объясняет, что никоим образом нельзя смешивать эти понятия. Убеждения - дело сознательной мысли с ее абстракциями. Все убеждения относительны, зависят от условий места и времени, связаны с политикой, подлежат суду и следствию с точки зрения истины, прогресса и т. п. Что касается отношения к жизни, то оно не знает таких опасностей. Как непосредственное выражение натуры писателя, оно безусловно и стоит по ту сторону добра и зла.

Из этих параллелей между "чувственным реагенсом" и мышлением следует, что последнее приносит больше вреда, чем пользы, особенно в искусстве. Справедливость требует отметить, что И. Видмар не ставит вопроса о ликвидации мысли на основе сплошной неповторимости наших чувственных реагенсов. Он только подчиняет ее "основному жизненному настроению". Мысль может играть важную роль даже в художественном творчестве, если она знает свое место. "Она призвана осознавать, может быть, обобщать и в своем роде формировать то, что в подобиях и видениях говорит художнику его отношение к жизни".

Отсюда ясны пределы компетенции мышления. Его задача чисто формальная. Дело мысли - привести в порядок поток непосредственных жизненных ощущений, текущих из основного органа - "отношения к жизни", данного нам a priori, то есть до всякого соприкосновения с внешним миром. Сознание, в глазах И. Видмара, есть достижение ясности, мысль есть классификация непосредственных эмоций, а мировоззрение он определяет как "осознанную, логически построенную систему мыслей". Было бы неправильно обвинять И. Видмара в непонимании полезной роли таких систем. Но разница, с его точки зрения, заключается в том, что "отношение к жизни" дает нам что-то настоящее, первичное и безусловное, а мысль представляет собой только внешнее орудие человека с ограниченной сферой действия. Она замкнута в пределах субъективного "отношения к жизни", не имея выхода в мир действительный.

И это орудие нужно держать в узде, иначе оно может вырваться и дело дойдет до кризиса. Мысль стремится к самостоятельности, она угрожает жизни. Такая претензия растет по мере того, как наше мышление приобретает ясность, становится чем-то законченным и целым. И. Видмар пишет: "Мысль, которая своим абстрактным путем пришла к каким-то заключениям,-может быть, даже к целостной картине мира, называемой мировоззрением,-приобретает тем большее стремление высказаться от своего собственного имени, чем более она завершена". Тут, можно сказать, возникает опасность бюрократизма мысли.

Теперь понятно, почему Иосип Видмар обратился к статьям В. И. Ленина о Толстом. В противоречиях Толстого, так ярко раскрытых Лениным, он думал найти подтверждение своей философской сказке о "борьбе двух сил". Силы эти - жизнь и мышление. Мысль убивает все живое, но приходит неповторимая личность художника и, как святой Георгий, бьется с драконом, пока древо жизни, засушенное было мертвым дыханием мысли, не зацветает вновь перед изумленными взорами людей. Полем боя является искусство. Толстой, великий художник, в котором кипят невиданные жизненные силы, способен одолеть свою собственную склонность к системе, мировоззрению. У более слабых борцов мировоззрение побеждает жизнь. "Когда в искусстве возобладает идея или мировоззрение, как это было описано, то получается не чудо, а сухие резоны, независимо от того, правильна ли эта идея сама но себе или нет". Просим прощения за то, что в приведенной цитате слова "идея" и "мировоззрение" употребляются как равнозначные, но это написано самим Видмаром. Мы дали возможность читателю насладиться системой взглядов нашего автора в ее первобытном виде. Миф о борьбе двух сил - жизни и духа, эмоций и мышления - является любимой темой современной буржуазной философии. Одно из популярных сочинений на эту тему называется "Дух как антагонист души", другое носит не менее выразительное название - "Земля как жертва духа". И. Видмар пересказывает нам эту современную мифологию, и он не может сердиться на нас за то, что мы относимся к его сказаниям с полным недоверием. В самом деле, ездят ли ведьмы на метле?

Теперь перейдем к самому важному пункту наших разногласий. Нужно, чтобы читатель понял главное содержание этого спора. Не следует думать, что одна из спорящих сторон больше подчеркивает эмоциональный, чувственный характер искусства, а другая приближает его к абстрактной мысли. Это было бы совершенно неправильным пониманием сути дела, выгодным нашему противнику и сеющим иллюзии среди малых сил, способных обольщаться такими иллюзиями.

Кто не знает, что отличительной особенностью художественного творчества являются живые, наглядные образы, волнующие человеческое сердце, тогда как труд мыслителя выражается в понятиях и силлогизмах (хотя научная мысль также способна вызывать эмоции, а образы искусства заставляют думать)? Трудно сочинить такую фантастическую теорию, в которой не сохранились бы остатки реальности. Нечто подобное брезжит и в рассуждениях И. Видмара о различии между двумя "органами". Известно также, что абстрактное мышление может утратить связь с действительной жизнью (как, впрочем, и воображение художника). Еще более известно, что холодный рассудок губит свежесть непосредственного чувства в поэзии, а писатель может испортить свое произведение, если он становится резонером. Все это верно: единожды один - один. Тут и спорить нечего, и если бы наш неповторимый автор хотел напомнить нам эти общеизвестные истины, то мы из вежливости постарались бы выслушать его со вниманием, хотя выслушивать такие истины бывает скучно. Но дело не в этом и совсем не в этом.

Дело в том особом повороте, который эти невинные истины получают в современной "философии жизни". По учению И. Видмара (если можно так выразиться), непосредственное отношение к жизни, строго обособленное от мышления, становится невменяемым и безответственным, ибо оно само есть кусок жизни, реальный факт. Тут невозможно говорить об ошибках и заблуждениях, как не может ошибиться "камень, цветущее дерево или индивид". И. Видмар постоянно возвращается к этой любимой теме - она представляется ему чрезвычайно богатой содержанием. "Для человека, чувствующего искусство, художник - это человек, который, увидев цветущее дерево или извержение вулкана, может словами достичь того, что дерево зацветет во мне и стихийную катастрофу я могу ощутить всеми своими чувствами, нервами и внутренними органами. Где же мерила для этой способности? Вопрос об истине или лжи перед лицом этого дара, или "чуда искусства", попросту лишен всякого смысла. Как подступиться с этим мерилом к стольким изумительным толстовским эпизодам на лоне природы, к блестящему и привлекательному образу Анны Карениной или мрачной и дико-могучей картине смерти какого-нибудь Хаджи-Мурата, полной первобытной, беспримерной поэзии жизни и смерти?"

Как подступиться к образам Толстого, я пытался по мере сил объяснить в прошлой статье. И. Видмар пропустил эти примеры мимо ушей и снова зарядил свою пушку дико-могучими картинами и первобытной поэзией. Видимо, нет никакой надежды убедить его, даже если бы мне удалось показать, что образ Анны Карениной "поддается измерению рациональными мерилами". Поэтому вернемся к философии.

Допустим, что художник хочет изобразить цветущее дерево. Если это талантливый художник, то он сумеет достигнуть своей цели, и дерево, по выражению И. Видмара, "зацветет во мне". Но здесь-то и возникает вопрос: должен ли я отличать дерево, которое цветет во мне, от другого дерева, которое цветет на самом деле, то есть в саду? Похоже ли первое дерево на второе, и можно ли сравнить изображение с оригиналом с точки зрения истины и лжи?

По мнению И. Видмара, дерево, цветущее во мне, не может быть истинным или ложным изображением дерева, цветущего в саду, так как первое дерево вообще не является изображением второго. Образ дерева есть продукт "основного жизненного настроения" художника, а это настроение само по себе - "реальный факт, кусок действительности, как камень, цветущее дерево или индивид". Слоном, два цветущих дерева сливаются в одно.

Если тонкий слух И. Видмара уже привык к нашему жаргону, то мы позволим себе сказать, что его позиция есть чистейший идеализм. В прежние времена идеализм при помощи некоторых ухищрений старался сохранить "рациональные мерила" - задача нелегкая, ибо такие мерила возможны только при наличии определенной разницы между субъектом и объектом. Если эта разница существует, то субъективный образ предмета можно сравнить с его оригиналом, чтобы установить верность отображения. Если же талер в уме и талер в кармане есть одно и то же, то "рациональным мерилом", конечно, делать нечего. Современный идеализм охотно признает этот факт и обращается к стихии иррациональных начал.

Правда, И. Видмар пользуется такими понятиями, как "отражение", но при его общем взгляде на духовный мир художника это игра слов, не более. Ведь именно отражение действительности, которое может быть близким к оригиналу или далеким от него, похожим или не похожим на жизнь, истинным или ложным, не является, с точки зрения Видмара, естественным свойством искусства. В его эстетике речь идет о другом. Здесь образы искусства - не отражение внешней действительности, а, скорее, выражение жизненной силы или основного жизненного настроения, вытекающего из натуры художника. Они не могут быть правдивы или ложны в смысле верности заключенной в них картины общественных отношений и окружающей природы. Эти образы - вне таких критериев, они сами по себе "куски действительности", явления жизни, и только.

Иногда круг расширяется до общественной ситуации, как это допускает И. Видмар по отношению к Толстому в своей первой статье. Для философии жизни не составляет никакого затруднения признать, что художник выражает свою эпоху. Существует родственное этой философии течение буржуазной мысли (так называемая "социология знания"), которое широко пользуется понятием класса и классовой идеологии. Общество или природа служит материалом для выводов современного иррационализма - это не важно. Важно то, что при этом речь идет о таком понимании сознания, которое лишает его основного признака - сознательности и делает его чисто стихийным процессом, подобным цветению дерева, движению камня, ночным видениям больного или юрисдикции князя из пьесы Сухово-Кобылина, известного тем, что он решал дела в зависимости от действия "содовой" на его желудок.

Очень важно и в высшей степени поучительно - там, где современный ревизионизм или неомарксизм, или как вам будет угодно иначе назвать это явление, касается более общих вопросов, он неизбежно начинает поход против материалистической теории отражения. В чем смысл этой атаки с точки зрения общественной борьбы, скажем в конце статьи, а пока мне остается напомнить читателю, что духовный мир человека не простой продукт его биологической и социальной жизни. Сознание представляет собой нечто большее - оно является зеркалом объективного мира. Именно это обстоятельство делает человека вменяемым существом, ответственным за свои помыслы и деяния, совершаемые им в процессе исторической практики, которая связывает воедино обе стороны духовного процесса, побуждая людей занимать ту или другую сознательную позицию. А эта позиция, разумеется, приносит им много опасностей и беспокойства, ибо она немедленно подлежит суду с точки зрения "рациональных мерил", то есть правды познания и правды общественной (борьбы классов и партий).

В прежние времена критики марксизма выступали против него с точки зрения вечных истин разума, добра и красоты. Это был язык буржуазной демократии, давно превратившийся в либеральное празднословие. В наше время критика марксизма направлена главным образом против его доверия к "рациональным мерилам". Это язык современной буржуазии, утратившей веру в объективное содержание духовной жизни и отравляющей своим идейным распадом всю общественную психологию. Таково происхождение болезни, которая, к несчастью, одолела и Иосипа Видмара.

Его эстетика представляет собой типичное для новейшей буржуазной философии, для модернистской поэзии и живописи бегство из сознания. Мысль ощущается как проклятие, слепая жизнь камня, дерева, человеческого тела, как идеал бытия, свободного от ответственности перед истиной, общественным долгом и прочими инстанциями, ведающими сознательной деятельностью человека. Психологически, с точки зрения социальных процессов двадцатого столетия, это, пожалуй, можно объяснить, но поздравить с таким настроением никого нельзя. Вернемся, однако, к вопросу о "мерилах", применяемых литературной критикой. По мнению И. Видмара, духовный мир каждого человека в последнем счете определяется "отношением к жизни" данной неповторимой личности, а это "отношение" есть самостоятельный орган высшего порядка - его показания безусловны. Но вот вопрос: существуют ли разные степени напряжения этого органа и, соответственно, разные степени доверия к его показаниям? Этот вопрос Видмар оставляет в тени. Между тем ему, вероятно, приходилось встречать немало людей с очень бессодержательным "отношением к жизни". Не все люди, умеющие держать перо, способны заставить дерево зацвести во мне. Существует громадная разница между гениальным автором "Крейцеровой сонаты" и бездарным графоманом, осаждающим читателя своими претензиями на творчество. Тем не менее каждый графоман является неповторимой личностью. Он также имеет право на собственное "отношение к жизни" и желает выразить его в стихах или прозе. Как быть? Видимо, показания вышеозначенного "органа", при всей их непосредственности, не столь безусловны, как утверждает И. Видмар.

Последовательное применение его теории приводит к абсурду. Если все дело в неповторимости "основного жизненного настроения" художника, то гоголевский Фемистоклюс рисует не хуже Леонардо. Каждая личность неповторима, однако неповторимость бывает разная. Своеобразие личного стиля Леонардо тесно связано с известными чертами реальности, впервые указанными его рукой. И мы называем улыбку женщины "леонардовской", если она действительно такова. У гениального художника все неповторимое в нем наполнено объективным содержанием, поэтому оно и обладает для нас бесконечной ценностью. И. Видмару не приходит в голову, что, воздавая хвалу гениальности Толстого, он становится на почву сравнения, а всякое сравнение предполагает наличие "рациональных мерил".

Если условием подлинного искусства является правдивость образов художника, если мерой его таланта может служить степень приближения этих образов к действительности во всей полноте и многообразии ее сторон, во всем богатстве ее развития, то сравнение между творчеством двух неповторимых личностей возможно, и превосходство образов Толстого над бледным созданием графомана приобретает некоторую измеримость. Без этого тысячи бездарных авторов так же хороши, как гениальный писатель. Выходит удивительная история - только "рациональные мерила" являются до некоторой степени гарантией исключительности гения. Мы не знаем, как перенесет такое известие И. Видмар. Ведь для него это все равно что часовой с автоматом возле "Моны Лизы" Леонардо.

И все же его собственная теория также допускает некоторые меры строгости и пресечения. В своем последовательном развитии принцип иррационального творчества исключает сравнительную оценку неповторимых

творческих личностей. Однако некоторое подобие общего мерила в теории И. Видмара все же содержится. По смыслу этой теории, чем свободнее "основное жизненное настроение" от "ментального элемента", то есть от вмешательства мысли, тем чище и сильнее звучит неповторимый голос художника. Отсюда обилие таких эпитетов, как "первобытный", "беспримерный", "исключительный". На этой почве может возникнуть целая иерархия первобытности и неповторимости. Одни люди более первобытны, другие поддаются слабости, известной под именем мышления. Вот вам и общий критерий. Не вся-кий может быть таким беспримерным, как Толстой, но "быть беспримерным" становится чем-то вроде обязательной нормы. Как видит читатель, во имя этой теории также можно поставить часового к "Моне Лизе". Разница только в том, что требование жизненной правды, внушаемое теорией "рациональных мерил", будет при всех обстоятельствах полезно для развития художественного творчества, а требование беспримерности может привести только к пустой рефлексии и модничанию. По той шкале эстетических ценностей, которая содержится в теории И. Видмара, Лев Толстой едва ли займет одно из первых мест. В соревновании на беспримерность лавры достанутся, скорее, какому-нибудь искателю невиданных литературных форм.

VI

Итак, главное содержание позиции И. Видмара заключается н том, что он не признает способности человеческого сознания быть "органом" объективной истины. Отсюда частный случай: мерило истины неприменимо к образам искусства. Значит, образы эти не образы-картины внешней действительности, а символы внутренней жизни художника. "Отношение к жизни", лежащее в основе образной ткани, есть нечто принципиально отличное от мысли, мировоззрения, системы философских и политических взглядов. Все существо, все главное в художественном произведении - вне мышления, и не может быть измерено понятием истины. Последняя есть достояние времени, ограниченных и преходящих условий исторического развития, она относительна и условна.

Если так, то и в самом мышлении нет места для истины в подлинном смысле слова. Мы уже говорили о том, что задача мысли, с точки зрения Видмара, чисто формальная - приведение в порядок материала, созданного деятельностью "основного жизненного настроения". Все системы разума условны и преходящи; никакого объективного содержания в них нет, как об этом повествует сам автор. Слово "истина" он произносит с презрительной улыбкой. "Истина и не истина? Какая истина? Какая истина до сих пор оставалась истиной дольше, чем на несколько эпизодов в жизни человечества?"

Увы, нас лишают последней надежды. Безжалостной рукой И. Видмар сорвал покрывало Изиды, и мы увидели... Увидели, что спорить с нашим уважаемым противником по вопросам, касающимся марксистской философии, все равно что спорить с глухим о музыке.

Автор статьи в журнале "Наша содобност" - законченный представитель современного релятивизма, типичного для буржуазной "философии жизни". С этой точки зрения вся история человеческого сознания превращается в ряд мифологических картин, выражающих разные жизненные ситуации, безусловно относительных, одинаково истинных и, следовательно, одинаково ложных.

Трудно найти слова, чтобы выразить всю глубину пропасти, отделяющей эту теорию от марксизма, а потому и уговаривать И. Видмара неловко, пожалуй, даже смешно. Одно, одно и только одно замечание можно себе позволить. Если все критяне лгут, то не может быть исключением и тот критянин, который сделал это открытие. На каком основании мы должны верить И. Видма-ру, если он сам говорит, что все истины пригодны только для эпизодов? Значит, его собственная теория тоже эпизод. А если так, то дела истины более широкой и всеобщей не так плохи, как он нам сказал.

Нет, положительно И. Видмару не везет; зачем пустился он в логические рассуждения? Ведь мы уже знаем, что "ментальный элемент" до добра не доводит. Но таковы современные мистики - скажут, что думать вредно, и продолжают писать статьи. В прежние времена, когда слово и дело не расходились так далеко, И. Видмар давно бы вырыл себе пещеру в пустыне Фиваиды и предался "неповторимому контакту с великой природой". И в таком положении ему можно было бы только завидовать.

Пусть не думает все же читатель, что я хочу унизить почтенного автора, изобразив его немытым отшельником или Пилатом, умывающим руки (этот римский генерал и скептик тоже спрашивал: "Что есть истина?").

Нужно признать, что позиция И. Видмара не лишена благостной, подкупающей внешности. Она немного напоминает "революционный романтизм" Лефевра и другие примеры распространенной в настоящее время гуманистической риторики, в которой благородство чувств ставится выше правды содержания. И. Видмар вовсе не против стремления к истине, он не отрицает того, что поиски истины могут способствовать великим художественным достижениям. Но только поиски истины, не сама истина.

Согласно его теории художник создает образы, полные первобытной поэзии, и эти образы, как мы уже знаем, не подлежат суду с точки зрения рациональных начал. "Разумеется,-продолжает автор,-художник остается при этом человеком, говорящим о делах человеческих, обладающим человеческими стремлениями и, как человек, ищущим свою истину. В этих пределах он подвержен опасности ошибок и заблуждений, как все мы. Но это не важно. Важно нечто другое. Важна страсть его сердца к истине и добру или, если прибегнуть к выражению Лифшица, "заинтересованность в них". Читатель помнит, что И. Видмар сочинил это "выражение Лифшица", но послушаем до конца: "Важны богатство и сила его внутренней жизни, его благородство, полнота и размах его мысли, ибо в заинтересованности в истине и в размахе его мысли -- значительность последней. Важно разумное благородство его усилий и мук, его пафоса и отчаяния. Важны широтa его взгляда и димензии его души".

Отсюда видно, что И. Видмар высоко ставит "морально-эмоциональный момент", заключенный в стремлении к истине, ко весьма низко расценивает результаты этого стремления. У каждого человека особая истина. Общезначимую и безусловную ценность имеет только добрая воля, которая проявляется в погоне за этой фата-морганой, своего рода воля к вере, ибо мы никогда не можем сказать, что знаем предмет наших стремлений,-ведь знание предполагает наличие объективной истины. А так как истин много и все они особые, то критерием оценки становится заинтересованность, страсть, размах, пафос в защите своей позиции, независимо от ее содержания. Измеряется не содержание этой позиции, а ее субъективный накал. Вот почему, с точки зрения И. Видмара, можно говорить только о "значительности" идей писателя, а не о верности их.

Вышеизложенная теория не богата оригинальностью. Она вполне совпадает с обычным в нашем веке популярным лжеучением, согласно которому все человеческие идеи, особенно в области "социума", суть мифы, но служение им (без фанатической преданности) благородно и прекрасно. Цель - ничто, движение - все. Формула эта, известная еще со времен Эдуарда Бернштейна, снова входит в моду с несколько более современным ударением на том, что каждая одинокая душа имеет право сочинять свои утопии, способные успокоить ее или, напротив, поднять ее силы в жизненной борьбе и побудить к активному действию. Мифотворчество стало чуть ли не обязательным признаком любви к человеку, гуманизма, творческого начала в искусстве - словом, принадлежности к сословию передовых людей нашей эпохи, способных остро чувствовать ее трагические противоречия, ее страдания и веру в лучшее будущее.

Однако вернемся к философии. С этой точки зрения выводы Иосипа Видмара могут служить школьным примером идеализма современного типа. Они изложены достаточно ясно, без уклончивой эклектики и марксистской фразеологии, которая иногда служит прикрытием для подобных взглядов. Но этим, собственно, исчерпываются их достоинства. Спорить с И. Видмаром по философским вопросам - значит излагать азбучные истины материалистического понимания мира. При всем уважении к почтенному автору писать специально для него было бы слишком большой роскошью. Читатель не любит повторения азбучных истин.

Заметим только, что всякий, кто приближается к точке зрения И. Видмара, становится жертвой безвыходных противоречий. Вместо истины, то есть верного отражения объективной действительности, здесь выступают другие мерила, а именно: "заинтересованность", "страсть к истине", "значительность мысли", "благородство". Но откуда вы знаете, какую мысль следует считать значительной? Откуда известно, что наблюдаемая заинтересованность есть заинтересованность в истине, а не какая-нибудь блажь, вздор, напыщенность или даже реакционный фанатизм? Вспомните Торквемаду, который с такой страстью преследовал еретиков, что, по словам Льоренте, сжег не менее десяти тысяч человек.

Если "страсть к истине и добру" следует отличать от страсти сжигать еретиков, то существует объективная разница в содержании наших эмоций. При этом инквизитор может воображать о своем рвении все что угодно, но мы-то с Иосипом Видмаром должны в конце концов знать истину и пользоваться ее мерилом? Иначе грош цена нашим оценкам. "Философия жизни" утверждает, что истины бывают разные, а заинтересованность есть черта, общая всем, кто стремится иметь определенную точку зрения, - следовательно, она и должна быть критерием нашей оценки. На самом же деле заинтересованность также бывает разная, и чтобы судить о ее содержании, нужно иметь объективный критерий истины.

Всякое сознательное мировоззрение вредно, всякая эмоциональная заинтересованность хороша, полагает И. Видмар. Почему? Теория есть дело расчета, а страсть - проявление благородства. Что ж, бывает и так, но бывает и наоборот - смотря по тому, какая теория и какая страсть. Тут все дело в содержании того и другого. Страсть Гарпагона, посылающего слугу продать старый хлам, чтобы на вырученные деньги выкупить сына, попавшего в плен к пиратам, вся состоит из мелких расчетов, хотя поистине она достигла громадных "димензий". Скупость, корыстолюбие, стремление сделать себе карьеру, тщеславие и дюжина других страстей, включая сюда и так называемые благородные страсти, выражаемые тройственной формулой: вино, женщины и карты, еще никого не сделали художником. А если И. Видмар сошлется на то, что любовь рождает поэтов, а вино согревает их, то придется напомнить нашему автору его собственные слова о "разумном благородстве" художника. Действительно, бывает и неразумное. Страсть кавалера де Грие к Манон Леско не лишена благородства, но едва ли сей кавалер мог бы создать реалистическую повесть аббата Прево, в которой есть и сочувствие к этой страсти и еще кое-что в придачу. Вот это "кое-что", по всей вероятности, имел в виду И. Видмар, говоря о разумном благородстве художника. Но если благородство художника является в основе своей разумным, значит, разум имеет доступ даже в область моральных и эстетических эмоций.

Нельзя смешивать два разных вопроса. Одно дело - какую форму имеет определенное содержание духовной жизни: рациональную или чувственную, сознательную или стихийную. Другое дело - существует ли вообще это содержание и доступно ли оно мышлению в понятиях. Чувственные впечатления, интересы, страсти, эмоции - все это имеет определенный смысл, не исключенный из сферы сознательного анализа (если в этом есть необходимость и если налицо соответствующий "орган" мышления). Когда крестьянин, услышав лай, выражает свое удивление словом "собака", он, по словам Спинозы, имеет в виду то же самое, что Аристотель, делающий логическое заключение на основании правила: "все, что лает, есть собака".

Это общее содержание эмоции и мышления берется из самой действительности, и у каждого из нас оно другое, так как нет совершенно одинаковых положений в действительном мире, частью которого является сам человек. Но именно потому, что субъективная позиция бывает разная и "всякому свое", это свое подлежит разбору и оценке с точки зрения объективной истины. Здесь нет ничего обидного для непосредственной стороны нашего существа и нет никакого унижения для художественного творчества. Произведение искусства представляется нам естественным чудом именно потому, что в нем содержится много правды - больше, чем в отвлеченных представлениях, но не больше, чем в конкретном мышлении, способном выразить ту же правду в понятиях. Переходя к общественной жизни, можно сказать, что и здесь заинтересованность бывает разная. Это относится и к различию между грубой заинтересованностью Мальтуса, искажающего выводы науки в угоду имущим классам, и "заинтересованностью в истине" Рикардо, который не знает другого возможного общества, кроме буржуазного, но готов пожертвовать интересами своего класса, если они приходят в противоречие с безграничным развитием производственных сил. Это откосится и к партийности всякой идеологии. Материализм, писал Ленин в своем известном сочинении против Струве, включает в себя партийность. Он обязывает при всякой оценке событий становиться на сторону определенной общественной группы. Но именно материализм, а не что-нибудь другое. Без прочного материалистического основания признаваемая каждым марксистом активность субъекта превращается в иррациональный диктат, устраняющий главное свойство сознания - его способность быть зеркалом действительности. Забыть об этом - значит отказаться от ленинского наследия (что обычно бывает связано и с некоторой слабостью "морально-эмоционального комплекса").

Правильно или неправильно наше мировоззрение - не важно, гласит "философия жизни", слегка подкрашенная в социалистические тона. Важен субъективный накал, важно, чтобы мировоззрение было сильным, значительным, заинтересованным в известной системе идей. Нет, это не так! Разные бывают системы идей, разные общественные интересы, разные не только в смысле субъективной окраски, но и в смысле их исторического содержания. Наша позиция прежде всего должна быть верной, отражающей действительное положение вещей в его революционном развитии. Такая позиция способна вызвать и подлинную страсть и "разумное благородство", которые в свою очередь способствуют успеху сознательной мысли. Говоря об активности субъекта в познании, мы имеем в виду социалистическую сознательность, партийную точку зрения коммунизма, а не право на ложь, представленное в виде таинственного "отношения к жизни" или особого "видения" художника, более важного в искусстве, чем идеи. Довольно жалкой точкой зрения было бы считать писателя специалистом по преломлению общих идей в субъективной призме. Для этого даже способнее грешный язык обывателя, и празднословный и лукавый, не нужен "угль, пылающий огнем", вместо сердца.

Можно, конечно, пойти по другому пути, и он ясно намечен в рассуждениях И. Видмара. Можно признать, что всякая "заинтересованность" хороша, независимо от ее содержания, лишь бы она проявлялась достаточно сильно, с размахом. Но в таком случае гитлеровский гимн "Хорст Весссль" будет не хуже симфонии Бетховена, ибо в тупом энтузиазме нацистов сомневаться трудно. На этом пути мы дойдем до полного релятивизма и полного исключения всех "рациональных мерил", так что нам останется только закрыть наш мозговой трест и предаться жвачке, подобно известной в древности свинье Пиррона.

Вот, собственно говоря, два возможных пути, открывающихся перед нашим витязем на распутье. Либо к признанию объективной истины, и тогда - прощай "философия жизни" со всеми ее стремлениями поставить заинтересованность выше правды, либо к полному абсурду и отказу от мышления. Едва открывши рот, чтобы рассуждать, вы уже признаете способность верного отражения действительности естественным свойством нашей головы. Не клевещите же на эту драгоценную способность или перестаньте рассуждать.

VII

Если каждую систему идей нужно оценивать по ее действительному содержанию, то к системе идей Иосипа Видмара также следует применить это общее правило. Противоположность двух взглядов на природу искусства, столь ясно обозначенная в этом споре, ведет к более общей противоположности между теорией отражения Ленина и "философией жизни" современного типа. Да, речь идет о самых серьезных вопросах мировоззрения.

В общих чертах это известно читателю. Однако частое повторение общих мест сделало его осторожным по отношению к литературе, излагающей философские вопросы. Признавая законный характер этой осторожности, нужно сказать, что в данном случае практическая возможность таких вопросов слишком велика и слишком близка, чтобы ославить их в стороне из боязни однообразия.

Несмотря на все заклинания буржуазной печати, "кризис марксизма" не существует. Учение Маркса и Ленина имеет глубокие корни в современной истории, и любые трудности не остановят его развития. Но отношение к марксизму многих партий и течений, претендующих на близость к рабочему классу и демократической части населения буржуазных стран, действительно находится в состоянии кризиса. От догматического марксизма эпохи II Интернационала сегодня осталось очень мало. В социалистических партиях Запада влияние такого марксизма давно сменилось прямым отказом от великих традиций рабочего класса, революционной теории Маркса и Энгельса. В связи с пересмотром программных документов сильное правое крыло этих партий добивается полной отмены теоретических основ научного социализма, даже в терминологии. Роль образца играет при этом неореформистское течение лейбористов Стрэчи, Кросмена, Кросленда и прочих. Недалеко от того приюта муз, где пьет из источника жизни Иосип Видмар, слышны особенно резкие голоса противников марксизма, австрийских "культур-радикалов" - болтливого течения quasi-социалистической интеллигенции, названного так левым социалистом Гиндельсом.

В центре спора - вопрос о том, является ли социализм мировоззрением и что такое мировоззрение вообще. Дискуссия на эту тему, идущая в социалистической печати Австрии и Западной Германии, имеет свои практические причины.

Дело в том, что политика так называемого "демократического социализма" при всей его живучести рано или поздно ведет к поражению, что доказано опытом последних десятилетий, и особенно судьбой социал-демократии при гитлеризме. Неудовлетворенность этой политикой в массах - одна из самых важных причин подъема националистических и демохристианских партий. Не имея желания отказаться от идеологии классового мира в современном буржуазном обществе, наиболее тертые политики из числа социалистических вождей выбирают другой путь. Чтобы предотвратить возможное повторение событий тридцатых годов, они предлагают заимствовать некоторые сильно действующие средства социальной демагогии из арсенала более счастливых соперников - католической церкви и правых партий.

Отсюда неожиданное внимание к советам ничтожных "культур-радикалов", утверждающих, что своими поражениями в прошлом социал-демократия обязана не политике соглашения с реакционными партиями крупной буржуазии, а чрезмерной привязанности к марксистской традиции. Эта традиция будто бы ограничила сферу влияния социалистов, так как она привела к слишком высокой оценке материальных фактов и силы организации в ущерб духовным интересам.

Более глубокой предпосылкой этих маневров является изменение роли средних слоев, особенно интеллигенции, в современном капиталистическом обществе, ее численный рост и постоянно растущее унизительное подчинение капиталу. Недовольство теми стеснениями, которые создает господство монополий для каждой отдельной личности, растление духовного труда и связанное с этим отвращение к его искусственным продуктам, к "манипуляции" человеческим сознанием посредством печати, кино, радио, телевидения - все это служит пищей для демагогии всех буржуазных партий, направленной в конце концов против коммунизма. Самое сильное оружие этой демагогии есть возбуждение страха перед властью организации, перед стерильным господством общих идей, исключающим стихийные движения личности. Проблема бюрократизма стала находкой для буржуазной пропаганды, которая старается доказать, что эта опасность заложена в природе марксистского мировоззрения.

Вот почему сегодня такие вечные темы, как вопрос о существовании объективной истины и возможности применения к жизни природы и общества "рациональных мерил", выступают в очень ясной политической рамке. Идет ли речь о сочинениях английских неореформистов или о материалах последнего съезда западногерманской социал-демократии, повсюду одна и та же черта - стремление доказать, что теория научного социализма устарела, и устарела именно потому, что она выдвигает свой идеал как объективную истину, основанную на знании необходимого развития экономических факторов, между тем слово "истина" означает только проекцию нашего субъекта.

Обычные обвинения против марксистской теории заключаются в том, что она представляет собой род "религиозной догмы", "логодицеи", веры в "миллениум", тысячелетнее царство. Но, отказавшись от научной основы социализма, эти господа сами превращают его в дело веры. Социализм становится полезной условностью, несбыточной красивой мечтой.

Возьмем в качестве примера статью Теодора Неймана, одного из авторов венского журнала "Ди Цукунфт", под характерным названием - "Обращение к "социалистической мечте". Нейман полностью отрицает объективную истинность теории социализма. "Люди двадцатого века - умудренные печальным опытом - стали скептиками. Мы больше не верим в то, что все мировые загадки решены, что рецепты лучшего будущего уже существуют и знающим эти рецепты осталось только дождаться удобного случая, чтобы осуществить их". Так пишет венский "культур-радикал" Нейман.

Среди людей двадцатого века многим досталось неизмеримо больше, чем этим "скептикам", и все же самый горький опыт жизни не заставит серьезного человека отвернуться от ее разумного содержания. Похоже на то, что умудренные опытом скептики были заранее готовы к принятию их дешевой мудрости.

Поэтому они легко отказались от "заблуждений девятнадцатого столетия", имея в виду прежде всего марксизм. Вся ответственность за неудачи социалистов возлагается на остатки марксистских идей, и вот обычную практику соглашения с правящей буржуазией Нейман предлагает дополнить "волюнтаристски смелым подходом". Место объективной истины как основы социалистического идеала занимает у него что-то похожее на видмарианскую "заинтересованность" или "захваченность" условной идеей социализма. Нужен полезный миф, способный волновать широкие массы, творимая легенда. "Социализм для нас только руководящая картина, - объясняет Нейман, - а приближение к ней является нашим жизненным содержанием". С этой точки зрения он обращается против излишнего доверия к мышлению, теории. "Это ошибка, когда полагают, что человек двадцатого века неспособен откликнуться на обращение к чувству. Напротив, человеческое чувство - единственное, что осталось у нас после разочарования, подготовленного философами, учеными и вождями".

Логика этих рассуждений ясно показывает практический смысл вопроса, известного нам из статей И. Видмара: "Истина? Какая истина?" За философией стоит здесь нечто в высшей степени реальное - сомнение в идеях социализма, вызванное противоречиями и трудностями современной истории. Уходят идеи, остаются личные чувства...

Однако послушаем заключительный вывод Тео Неймана: "Социалистическая партия Австрии должка без стеснения поставить в центр своей программы "социалистическую мечту". Со всей возможной честностью и прямотой нужно сказать, что мы не верим, будто социализм неизбежно должен наступить, что мы не уверены даже в том, что он вообще когда-нибудь будет осуществлен; что, несмотря на это, мы каждый день и час, в большом и малом, будем работать над тем, чтобы приблизиться к нему, что социализм есть руководящая нить всех наших духовных устремлений и нашей борьбы во всех областях жизни"[6].

Словом, И. Видмар не одинок в своем стремлении перенести центр тяжести с объективной истины на "морально-эмоциональный комплекс". Теория, лежащая в основе подобных взглядов, есть высокопарное выражение мещанского неверия в реальность социалистического общества. Слепой оппортунизм практических дел дополняется возбуждающими фразами, обращенными к воле и вере.

В этом отношении характерны также экзистенциалистские фразы Адольфа Арндта - докладчика по вопросам культуры на Штутгартском съезде западногерманской социал-демократии. Если полвека назад социалисты, желающие жить в мире с имущими классами, искали опоры в преклонении перед фатальным развитием производительных сил, то в настоящее время они гордятся "преодолением веры в историю". Арндт восхваляет свободу воли как "дерзание", риск исторического действия без всякой гарантии и уверенности в объективной логике жизни. Главное содержание культурной политики социал-демократов должно состоять не в заботе о развитии школьного дела, науки, искусства, а в воспитании духовной выдержки, необходимой для "созерцания собственной гибели"[7].

Нет больше истины, есть социальный миф, "руководящая мечта". Эти заведомые грезы противопоставляются реальному содержанию действительного мира как низкой вещественности, с которой борется субъективное начало. Большинство участников дискуссии на страницах австрийской социалистической печати высказалось за то, что социалисты должны иметь свое мировоззрение. Но характерно, что само мировоззрение трактуется в этой дискуссии как условная система идей, связанная только с определенными "культурным кругом" и общественной позицией. "Мировоззрение есть нечто субъективное. Не бывает объективной картины мира", - пишет Фриц Кленнер. "Мы определили мировоззрение как субъективную и весьма дифференцированную картину мира"[8].

Впрочем, вся история понятия "мировоззрение" в двадцатом веке показывает, что буржуазная мысль пользуется этим понятием для отрицания объективной истины, отражающей действительность (достаточно вспомнить "типы мировоззрения" Дильтея, "психологию мировоззрений" Ясперса и т. д.). Все это докатилось теперь до популярной философии больших газет, стало ходячей мудростью социалистического обывателя.

В книге венского профессора Эрнста Топича[9] перед нами другой вариант той же темы. Связанный с традицией так называемого "венского кружка", Топич рассуждает во имя науки, но отличительной чертой науки является в его глазах сознание опасности всякого мировоззрения как источника фанатизма и массовых психозов.

Для успеха в общественной борьбе необходимо, чтобы люди не задумывались над предпосылками своего мировоззрения, чтобы они верили в его объективность, в некий "мировой закон", из которого проистекает их идеал. На самом же деле, утверждает Топич, в основе таких построений лежат чисто субъективные предпосылки - биоморфные, техноморфные и социоморфные "интенции" известной общественной среды, которые проецируются вовне .л принимают вид объективной картины мира. Таково происхождение христианства, консерватизма, либерализма и т. д. Но самый опасный тип этой веры в объективный мировой закон представлен Гегелем и Марксом. Маркс превратил "созерцательную логодицею Гегеля в политико-экономическую идеологию". В духе всей буржуазной мысли Топич различает у Маркса научную сторону дела и утопию. Марксизм, с точки зрения венского профессора, научен, пока он доказывает субъективность всякой идеологии, но он порывает с наукой, когда выдает собственную идеологию за объективную истину.

Что же остается на долю человека, если все мировоззрения являются только субъективными условностями? От чистого Ничто, по выражению Топича, нас отделяет только слабая преграда - "поиски знания, того, что, как всякое человеческое стремление, находится в ценностно-иррациональном мировом потоке"[10]. Итак, поиски знания, а не само знание - ценность, а не истина. Приводим ли подробности в поучение нашим домашним мудрецам, думающим, может быть, что их открытия - продукт оригинального творчества.

Книга Топича рекламируется журналом "Ди Цу-кунфт" как лучшая основа для борьбы против "интенциональных моментов в социализме", или, говоря более простым языком, против марксистского мировоззрения как объективной теории исторического процесса, ведущего к социалистическому обществу[11].

Все это, конечно, не ново. Превращение социализма в "руководящую мечту", посредством которой можно управлять толпой, - давно известный путь желтой, плебисцитарной, демагогической политики и теории. Но политика и теория этого типа все же меняются. И теперь "руководящая мечта" - уже не идеал практического разума, а современный миф, захватывающий подсознательные желания, глубоко скрытые первобытные инстинкты "массового человека", его стихийные эмоции.

Изукрашенные модернистской фантазией, но, во всяком случае, достаточно темные, эти силы всегда считались сферой влияния открыто реакционных партий. Теперь возникают новые комбинации. Самое поражающее в современных попытках выработки идеала другого, некоммунистического социализма заключается в новой оценке темных сил, их роли в общественной жизни и политике. Какие мысли бродят в голове социалистического доктринера, озабоченного модернизацией своей идейной техники, показывает брошюра видного деятеля фабианского общества Остина Элбу, посвященная специально вопросу о месте иррациональных начал в современной жизни и необходимости учитывать их для успеха лейбористской тактики.

"Фашизму, - по словам автора этой брошюры, - суждено было дать громадный толчок изучению индивидуальной и общественной психологии". Стало ясно, что люди руководствуются в своем поведении не только рациональными расчетами, но и подсознательными мотивами. Поэтому лейбористам также необходимо пересмотреть свой традиционный рационализм, идущий от Бентама и его последователей. Эта традиция, пишет Элбу, связана с эпохой личного эгоизма и свободной конкуренции. Поскольку же для социалистов речь идет о создании коллективных порядков, им следует основывать свои расчеты на поведении целых социальных групп (изучаемых социальной антропологией), а это поведение связано с пережитками прошлого и не может быть сведено к рациональным мотивам.

Особенно важно массовое недовольство тем, что современная техника предполагает концентрацию всех духовных сил в руках немногих специалистов высокого уровня и подчиненное положение большинства людей, вынужденных подавлять свои претензии на успех и присущее каждому человеку чувство собственного престижа. Задача социалистической партии - найти средства, способные ослабить подобное недовольство, открыть дорогу "эмоциональному зову", звучащему в сердце каждого человека.

Автор считает это основной проблемой современного социализма, хотя дает понять, что создание объективного плана общественных изменений, способных устранить причины внутренней дисгармонии личности, невозможно. "Некоторые полагают, - пишет Элбу, - что успехи науки о человеческом поведении и человеческих эмоциях приведут к тому, что все политические решения можно будет принимать автоматически, на основе точно установленных фактов. Я думаю, что это тоталитарная ересь".

Но дело не в том - "автоматически", при помощи особой аппаратуры или как-нибудь иначе будут приниматься эти решения. Дело в том, что, по мнению автора, они не могуг следовать из научных выводов, имеющих объективную природу. Любые практические меры, дающие массам "нечто эквивалентное счастью", зависят от субъективных ценностей, "Ученые-социологи, полагающие, что решения, основанные на их выводах, свободны от предпосылок, связанных с ценностными суждениями, просто принимают свойственную им систему ценностей за абсолютную истину. Этот способ мышления ведет к тоталитаризму"[12].

Но если слова имеют смысл, то Элбу и его единомышленники предлагают отказаться от умеренности и аккуратности старых реформистов именно в пользу тоталитарных идей. Единственная разница, которую они желают подчеркнуть, - право на субъективный характер социалистического идеала - вовсе не является гарантией от наплыва реакционных настроений и победы темных сил.

Еще более интересна в этом отношении статья авcтрийского социалиста Эрнста Гемахера в уже известной нам дискуссии о мировоззрении. Она называется "Политика и подсознание. Социализм и современная душа". Статья проникнута страхом перед конкуренцией буржуазных партий, владеющих громадным аппаратом рекламы и тотальной политической "манипуляции". Очень подробно рисует Гемахер американский и прочий опыт обращения к иррациональным инстинктам среднего человека, что, по мысли изобретателей этого метода, действует гораздо сильнее, чем логические аргументы. Чтобы не отстать от других, автор советует своей партии обратиться к подавленным "глубинно-психологическим желаниям" избирателей и выдвинуть перед ними такое мировоззрение, которое "могло бы связать прочную систему ценностей, разумных оснований с энергиями наших чувств и с пользой для дела включало бы также негативные побуждения агрессии и мазохизма"[13].

При чтении этих строк нельзя удержаться от улыбки, хотя совсем не смешно, а, скорее, мрачно выглядит предложение извлечь уроки для социализма из школы Гитлера. Ибо таков именно объективный смысл статьи Гемахера, принадлежащего к тем социалистам, которые с гордостью считают себя поколением сегодняшнего дня. Каждый извлекает уроки по-своему!

Чтобы дополнить эту картину, нужно сказать, что нападки на теорию познания марксизма и модернистские вылазки в сторону иррациональных начал сопровождаются шумными обличениями "управленческого социализма", сливаются воедино с восхвалением частной инициативы и борьбой против "государственничества". В этой связи обращение к иррациональным инстинктам и стихийным эмоциям приобретает острый привкус полемики против коммунистического пути.

Как видит читатель, обращение к современному иррационализму задело и литературу социал-демократов, известных в прошлом своей склонностью к "здравому смыслу". Связь темного мифотворчества с фашизмом уже никого не пугает. Напрасно! В деле создания массовых психозов социалистам, даже усвоившим технику современной американской рекламы, не выдержать конкуренции с правыми радикалами. У тех на руках более крупные козыри - шовинизм, расовая ненависть, воля к власти над другими людьми и прочие агрессивные эмоции. Только ясность общественного сознания, опирающегося на объективные данные науки, и вытекающие из учения Маркса коренные социальные реформы могут служить плотиной против угрозы со стороны реакционного обывателя с его черным знаменем.

Во всяком случае, не в разжигании "подсознательных инстинктов", а в защите разума спасение социалистов даже самого умеренного толка. Выпуская на свободу зверя, они снова делают большую ошибку, и как бы за это им не пришлось еще раз расплачиваться своими боками.

В том же органе австрийских социалистов "Ди Цу-кунфт" можно познакомиться с позицией белградского автора, ближайшего соратника Джиласа - Владимира Дедьера[14]. Основной тон его статьи - разочарование в объективной истине социалистического идеала. По словам Дедьера, представление о социализме не может быть выражено в рациональных формулах. "Подобно всем идеалам, оно неизмеримо". И далее: "Ему не свойственно то, что делает возможным объективное и абсолютное определение, а потому оно не может быть точным пунктом программы". Кто думает иначе, тот защищает бюрократические извращения. В наши дни, говорит Дедьер, под социализмом следует понимать "прикладную этику", а не осуществление целей, подобных ленинской формуле: советская власть плюс электрификация. Вообще социализм, по словам Дедьера, есть только "живое осуществление самого себя", а не реальность определенных идей. Здесь тот же гнилой эмпиризм, похожий на "философию жизни" И. Видмара, дополняется тем же "морально-эмоциональным комплексом".

Последний пример - книга самого Джиласа "Новый класс". Чтобы обосновать свой переход на сторону капиталистического мира, автор не стесняется повторять бульварные рассуждения самого жалкого типа. Карл Маркс вышел из школы Гегеля, а Гегель был создателем системы абсолютной истины. Отсюда, с точки зрения Джиласа, происходят все пороки коммунизма - его претензии на абсолютность, отрицание возможности других взглядов, "исключительность" и "деспотизм". Все это, с точки зрения Джиласа, связано с признанием объективных законов действительности, существующих независимо от человеческой воли и лежащих в основе нашего сознательного действия. Но по крайней мере в общественной жизни, утверждает Джилас, таких законов нет, действия людей направляются лишь их субъективными устремлениями, условной системой взглядов и верой в определенную идеологию[15].

Книга Джиласа, поразительная для бывшего вице-президента целой страны, показывает, как ничтожно мало он знал о марксизме и как слабо сидело у него в голове то, что он знал о нем. Нечего говорить о смешных жалобах на Маркса (который назло Джиласу не заметил Шопенгауэра), о мещанских сплетнях по поводу мнимой философской необразованности Ленина. Что касается обвинения марксизма в "исключительности", то нельзя не признать этот аргумент достаточно жалким. Неужели научные идеи, касающиеся таких вопросов, как развитие общества к социализму, высказываются только для того, чтобы тешить друзей в послеобеденный час, а не для того, чтобы сделать эти идеи достоянием всего человечества? Разве спор идет о футбольной команде или о марке папирос? Истина - не предмет умственного комфорта, она не является частным делом и неделима на точки зрения. В этом смысле она, если хотите, "исключительна".

Обывательские фразы Джиласа, заимствованные, видимо, из антикоммунистической проповеди Карла Поппера, не многого стоят. Но особенно пошлы его рассуждения о том, что бюрократизм и нарушения законности вытекают из теории истины Маркса и Ленина. Итак, если Джилас в качестве должностного лица творил безобразия,-виноваты Гегель, Маркс, Ленин, объективная истина, коммунизм, все что угодно. Это характерный ход мысли для таких людей, представляющих большую опасность даже независимо от их открытого перехода на сторону буржуазного мира. Один из польских ревизионистов, Роман Зиманд, в припадке самобичевания признал, что он много лет был самым свирепым проводником схематизма в области искусства, но виновата в этом... теория отражения. Опасные люди!

Нельзя считать Иосипа Видмара ответственным за приведенные выше взгляды. Для этого у нас нет никаких оснований. И все же сравнить его философию жизни с фактами жизни есть наша обязанность. В статьях И. Видмара сказались некоторые обстоятельства, относящиеся не только к эстетике и философии. Мы имеем в виду современный напор буржуазных идей, обращенный в первую очередь против теории социализма как объективной реальности, ибо социализм может быть и системой условных фраз. В такую систему готов поверить и Джилас, в нее поверят любые "культур-радикалы" из буржуазной интеллигенции, любые чиновники-социалисты, но массы боролись в прошлом и будут сражаться в будущем за настоящий социализм, а не за условность, миф, "социалистическую мечту".

В этом и заключается действительное содержание спора о теории отражения в настоящее время. Если перевести на практический язык любые слова об условности истины - слова всегда найдутся,- то за ними стоят обывательское разочарование и циничный скепсис, равнодушие к тем идеям, во имя которых сложили головы тысячи лучших людей революции.

"Жаль благородных прошедших",- сказал Герцен.


1 Впервые опубликовано в журн. "Новый мир" (1958, N° 12).
2 По мнению Н. Г. Чернышевского, только болезнь и смерть помешали Гоголю вернуться к основному направлению его литературной деятельности. В этом нет ничего невозможного, хотя болезнь великого писателя не так легко отделить от его общественной драмы.
3 V i d m a r J. V zacaranem krogu. "Nasa Sodobnost", 1958, stev. 5, s. 438.
4 V i d m а г J. V zacaranem krogu. "Nasa Sodobnost", 1958, stev. 5, s. 438.
5 Philosophy in the Twentieth Century. Впервые напечатано в 1924 г. Цит. по: Twentieth Century Philosophy, ed. by Dagobert Runes, W3, p. 503-506.
6. "Die Zukunft", 1958, № 1. Другая статья Теодора Неймана называется "Да, мы изменились" (1953, № 2). Ср. также статью Ф. Крейцера (там же, 1957, № 10). Понятие "социализм" необходимо сохранить ввиду потребности современного человечества в грезах, пишет Крейцер.
7 "Vorwarts", 1958, 30 Mai.
8 "Die Zukunft", 1958, № 7.
9 Vom Ursprung und Ende der Metaphysik. Eine Studie zur Wel-tanschauungslehre. Wien, 1958.
10. Vom Ursprung..., S. 312; см. также S. 221, 246, 257, 291 и др.
11.Статья Э. Глазера "Критика мировоззрения" ("Die Zukunft", 1958, № 7).
12. Аl b u. Socialism and the Study of Man. Second in the Series of Fabian Autumn Lectures. 1950, p. 14 и др.
13."Die Zukunft", 1958, № 7.
14. "Die Zukunft" № 4-5.
15.The New Class. An Analysis of the Communist System. London. 1958, p. 2-9, 124-126, 129 и др.


Назад Содержание Дальше