ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И НАРОД

Люди живут в обществе, которое остается для них тайной. Общественная наука много сделала для раскрытия этой тайны - мы объясняем строение общества производственными отношениями, собственностью на средства производства. Разумеется, это верно, это совершенно верно. Но общество, как целое во всей его конкретности, не делится без остатка на производственные отношения. Остаток есть, и если мы не примем во внимание этот остаток, то перед нами будет не живое общество, а только схема, скелет. При таком подходе к делу едва ли можно рассчитывать и на практический успех.

В самом деле, чем объяснить то явление, которое Ла Боэси несколько столетий назад назвал добровольным рабством! В классовом обществе большинство людей, имеющих свои особые экономические интересы, вопреки этим интересам, подчиняется небольшому владеющему меньшинству. Я не спрашиваю о причинах этого явления - в общих чертах они известны. Речь идет о самом механизме такого подчинения. Как возникает "добровольное рабство"?

Мы знаем, что это рабство лишь относительно добровольное, ибо на страже классового мира стоит человек с ружьем, но, собственно, это лишь иная форма того же вопроса - почему этот человек с ружьем, так же, как и другие, не допущенный в клуб господ, почему он становится цепным псом их собственности, преимуществ, как тот нищий чеченец или ингуш, охранявший барское поместье, на примере которого Толстой однажды хотел пояснить роль государства?

Мы ближе подойдем к этой тайне, если примем во внимание раскол общества по вторичным признакам. Эти вторичные признаки, собственно, лишь условно вторичные, ибо они начинаются уже в недрах самой экономической жизни в виде элементарной конкуренции отдельных индивидов, что, без сомнения, относится не только к частным хозяевам, но и к тем, кого они нанимают, да и к людям духовных профессий. На этой основе внутренний раскол растет и ширится во всей громадной сфере общественной жизни. Не главные, не существенные конфликты отчасти стирают более реальные грани, отчасти скрывают от большинства коренные общественные противоречия. Благодаря этому они тоже становятся существенными.

Таково, например, в политике коромысло двухпартийной системы, которое еще Свифт осмеял в виде спора тупоконечников и остроконечников. Как видно, все же это противоречие не простая игрушка, если оно с необыкновенной закономерностью возникает, повторяясь на разные лады и в наше время. Классовое общество живет в атмосфере разнообразных конфликтов - по местному происхождению, городскому или деревенскому образу жизни, по расовым и племенным особенностям, профессиональным, религиозным и прочим, даже психологическим признакам и свойствам.

Не принимая во внимание всю эту громадную флору, это разнообразие конфликтов, нельзя понять капиталистическое общество в целом. Чем больше таких антагонизмов, тем легче осуществляется господство "правящей элиты". Опираясь на множество разъединяющих людей вторичных признаков, господствующий класс сплачивает это общество под своим началом, отчасти насильственно, отчасти фатально, то есть при помощи искаженной внутренним расколом коллективной воли. Так, настоящей находкой для правящего класса является рознь между рабочими коренной национальности и приезжими, эмигрантами, между негром и так называемой "белой чернью", то есть низами общества, которые часто с еще большей свирепостью ненавидят людей другого цвета кожи, чем буржуазная аристократия. Сюда относится и деление общества по религиозным убеждениям.

Одним из самых важных вторичных антагонизмов классового мира, вносящим ноту глубокого контраста, является раскол между интеллигенцией и народом. Здесь перед нами старое, очень старое историческое явление, хотя оно с особенной резкостью дает себя знать сегодня. В нем одна из сильно действующих реакционных сил старого классового строя жизни.

Конфликт между образованным меньшинством и "человеком улицы", "массовым человеком" носит с обеих сторон болезненный характер. Все, что затрагивает личность человека, более всего болезненно. Сословное унижение не так остро чувствуется, как национальное - оно остается более внешним по отношению к личности. Конфликт между интеллигенцией и народом относится к числу самых коварных противоречий между людьми, ибо оно затрагивает личное развитие.

Как относится, скажем, крестьянин к интеллигенту? У Грамши мы находим следующее небольшое психологическое наблюдение: "Отношение крестьянина к интеллигенту является двойственным и выглядит противоречивым; он восхищается социальным положением интеллигента и вообще государственного служащего, но временами делает вид, что презирает его. В его восхищение инстинктивно проникают элементы зависти и страстной ненависти".

А как относится интеллигенция к народу? Здесь также большая социально-психологическая проблема, имеющая свою историю. В этой истории есть два периода, две эпохи; различие между ними было отмечено Лениным еще на грани двадцатого века. Старая интеллигенция, писал Ленин, отражала настроения широкой массы серого люда. В конце прошлого столетия в России началось формирование интеллигенции нового типа, усыновленной правящими классами и готовой повернуться спиной к "народопоклонничеству" шестидесятых-семидесятых годов. Символом первой эпохи может служить рассказ Михайловского о том революционере-народнике, который, сидя в царской тюрьме, горько оплакивал необходимость есть хлеб, добытый мужиком в поте лица. Для характеристики интеллигенции второго типа могут служить идеи эсера Иванова-Разумника, который рассматривал интеллигенцию как род внеклассовой элиты, высоко парящей над обыкновенной толпой, чьим отличительным признаком является "трафаретность" или, как теперь говорят, конформизм. "Отдельные, более или менее ярко окрашенные индивидуальности из всех классов и сословий,- писал Иванов-Разумник в "Истории русской общественной мысли",- составляют внеклассовую и внесословную группу интеллигенции, основным свойством которой является антимещанство".

Но кто такие мещане? Это тоже внеклассовое нагромождение тупиц, противостоящих духовной тонкости и личному своеобразию. Так рождается миф об исконном противоречии интеллектуального меньшинства, образующего "авангард", и "грядущего хама", стремящегося только к сытости, - величайшей угрозе для всей культуры. "У голодного пролетария и у сытого мещанина,-писал Мережковский в 1906 году,-разные экономические выгоды, но метафизика и религия одинаковые - метафизика умеренного здравого смысла, религия умеренной мещанской сытости".

На Западе этот процесс фабрикации ходячего представления о вечном конфликте между Просперо и Калибаном начался гораздо раньше, уже после революции 1848 года. Достаточно вспомнить Ренана, воскресившего эту шекспировскую легенду с явной тенденцией, заостренной против "хамова племени", или Бурже с его поворотом против демократии. Еще Энгельс писал о новом притоке умов к имущим классам Европы. По сравнению с этим напыщенным антимещанством старое настроение кающейся интеллигенции, желающей искупить свою вину перед народом и работать для него, при всей наивности всякого народничества представляется все же чем-то более высоким.

Недаром Грамши отметил преимущества идеи "хождения в народ" даже в умеренной культурнической форме. "Эти движения,-говорит он,-все же достойны интереса и заслуживали изучения: они увенчались успехом в том смысле, что доказали наличие у "простых людей" искреннего энтузиазма и твердой воли к более высокой форме культуры и более высокому мировоззрению". "Идеализм", как называет Грамши основное умонастроение интеллигенции, повернувшейся спиной к народу, показал себя врагом подобных движений. Имеются в виду литературно-философские течения конца прошлого и начала нынешнего века, возрождение идеалистической философии в ее декадентской форме под знаком реакционного новаторства.

Аналогичный процесс совершался на другом полюсе. Зрелый капитализм много поработал над превращением народа в толпу. Я не буду говорить о широко известных явлениях, связанных с тем, что современные теоретики "индустриального общества" называют эрой потребления, о стандартном обывателе, который уже не живет, которого "живут", по меткому выражению одного немецкого социолога. Теряя свои самобытные традиционные черты, "простой человек" стоит перед угрозой превращения в саламандру Чапека. Манипулируя потребностями и самим сознанием людей, капитализм эпохи ассоциированного капитала, эпохи господства монополий штампует личность, создавая так называемую "массовую культуру", "культуру асфальта". В политическом отношении этот процесс связан с тем, что Энгельс назвал эрой революций сверху, имея в виду такие явления, как бисмаркиакство в Германии и цезаризм во Франции. Плебисцитарный, желтый элемент империалистической политики с ее социальной демагогией растет, достигая неслыханных размеров в нашем веке.

Раскол между интеллектуалами и толпой, смещающий действительные социальные грани или, во всяком случае, скрывающий их под внешностью внеклассового противоречия между двумя полярными величинами духовного мира (конформизмом толпы и своеобразием личности), принадлежит к характерным признакам современной эпохи. Нельзя, конечно, считать этот современный миф простой выдумкой злонамеренных лиц. В нем безусловно есть то, что Маркс называл "объективным представлением", иллюзией, не зависящей от людей, коренящейся в системе зеркал реального, общественного процесса. Но факт состоит в том, что этот вторичный антагонизм между интеллигенцией и народом становится одним из важных средств для закрепощения нации и соответственно препятствием для сплочения ее на демократической основе против действительных врагов общества, его паразитов, другими словами, для образования того, что Грамши назвал "интеллектуально-моральным блоком".

Заслугой Антонио Грамши является присущее ему понимание опасности, заключенной в этом ложном, но исторически данном разрыве. "Следует отметить, - писал он, - что во всех странах существует глубокий разрыв между народными массами и интеллектуальными группами, даже теми из них, которые наиболее близки к низам, к народным массам, как, например, учителя и священники". Со свойственной ему широтой исторического кругозора Грамши очертил эту проблему в прошлом и настоящем своей страны. Он часто обращается к примеру культуры эпохи Возрождения. Ее непрочность, ее трагический финал были обусловлены именно разрывом передовой части общества с народной основой культуры, утратой глубоких человеческих резервов, оставленных далеко позади. В этом разрыве коренилась возможность католической контрреволюции, новой победы церкви.

"Сила религий, - писал Грамши, - и в особенности сила католической церкви, состояла и состоит в том, что они остро чувствуют необходимость объединения всей "религиозной" массы на основе единой доктрины и борются, чтобы не дать интеллектуально более высоким слоям оторваться от слоев низших". Церковь сумела воспользоваться этим расколом, сплотить общество на более низком уровне и подавить либертинаж свободомыслящих людей, авангардистов былых времен, опираясь на недоверие к ним массы "простых душ". Так стали возможны знаменитые процессы Ванини, Теофиля де Вьо, Клода ле Пти. Такова вообще трагедия всех передовых духовных движений прошлого, не сумевших победить этот разрыв и потому всегда немного похожих на то, что Пушкин выразил названием одной из своих маленьких трагедий - "Пир во время чумы".

Отсюда, в гораздо больших масштабах, поражение передовой идеологии просветителей XVIII века после французской революции, когда возникавшие в Европе народно-освободительные движения были, при всем их глубоком демократизме, отмечены также некоторыми чертами реакции. Вспомните трагедию "офранцуженных" в Испании. Таково в еще больших масштабах взаимоотношение между передовой мыслью прошлого столетия и теми ретроградными умственными движениями, которые развиваются в двадцатом веке. Когда духовные претензии авангарда переходят в антагонизм Просперо и Калибана, сознательно культивируемый разрыв между интеллектуалами и "человеком улицы", неизбежно является черносотенец со словами: "Посмотрите, что делают эти стрекулисты, кушая ваш народный хлебушко!" Из числа самих анархо-декадентов выделяются демагоги, принимающие язык улицы. От пресыщения оторванной от народа культурой до лицемерного и двусмысленного воскрешения традиционных патриархальных ценностей, до сознательного варварского мещанства только один шаг. Вспомните эволюцию французского "почвенника" Баррэса или даже такие фигуры, как Муссолини и Геббельс.

Грамши писал: "Одна из наибольших слабостей всех имманентных философий вообще состоит в том, что они не сумели создать идеологическое единство между низами и верхами, между "простыми людьми" и "интеллигенцией". Со второй половины девятнадцатого века все более нарастает конфликт между интеллигенцией, ушедшей в свой нонконформизм, и "мещанским" большинством. Последнее легко становится добычей ретроградных движений и социальной демагогии бонапартистского, шовинистического, милитаристского или фашистского типа. Без этого разделения общества, без овладения темным недовольством масс, их недоверием к более развитому слою, без травли интеллигенции "властвующая элита" не могла бы надолго отсрочить гибель осужденного историей капиталистического общества.

Механизм господства буржуазной идеологии похож на двухпартийную систему в политике, он опирается на сверхпередовые, авангардистские претензии "имманентных философий" и пожинает плоды их разрыва с "низами", устанавливая свой контроль над сознанием большинства, поддерживая его на низком уровне всеми средствами массового воздействия. Различные оттенки политического мышления буржуазного мира строятся по отношению к этим двум полюсам, развиваются на их противоположности или создают те или другие комбинации "равновесия сил".

Примеров можно было бы привести множество, но я ограничусь только ссылкой на характерную черту нынешней общественной жизни в ФРГ. Я только что прочел два тома интересного издания - "Клуб Вольтер", в котором объединились видные немецкие, и не только немецкие писатели, настроенные в духе атеизма или, во всяком случае, антиклерикализма. Они с осуждением вспоминают гитлеровские времена. В предисловии к первому тому издатель альманаха Честны, может быть слишком драматизируя ситуацию, утверждает, что современная Западная Германия находится в положении, аналогичном тому, которое было накануне 1933 года, с той разницей, что теперь самые реакционные силы окрашены в правокатолические тона.

Но при всех этих прогрессивных заявлениях участники альманаха сознают себя небольшим сознательным меньшинством, представляющим "имманентную философию", культивирующим всяческий авангардизм в духе либерально истолкованного Ницше и, разумеется, резко отталкиваются от всего коммунистического и марксистского (неомарксизм в счет не идет, это - другая версия той же авангардистской "левизны").

С этой точки зрения любопытна статья известного критика Хафтмана, оправдывающая эротические издевательства над священными образами христианства в анархо-декадентском поэтическом сборнике "Шпур". Для современной Западной Германии характерны судебные процессы, связанные с оскорблением религии и порнографией в искусстве. Разумеется, лицемерие мещанской нравственности заслуживает разоблачения, но выходки сугубых интеллектуалов не только безвредны для существующего строя, они даже полезны господствующей идеологии, ибо позволяют широкой желтой печати накапливать недоверие большинства ко всему передовому, создавая новое пугало типа "культурбольшевизма".

В глуши Латинской Америки построен сверхпередовой, астральный, удивляющий своими мертвыми марсианскими формами город Бразилиа, а вокруг неграмотное, нищее население. В этой стране женщины получили право голоса только из рук военной хунты! Может ли быть прочным порыв в будущее, не обеспеченный поддержкой снизу и выражающий некий "заскок" цивилизации в самых ее парадоксальных формах? "История есть кладбище аристократий", - сказал Парето.

Единственная альтернатива к обычному циклу старой культуры с ее драмой авангарда и обратными движениями есть именно то сплочение нации на демократической основе, которое предвидел Грамши. Он говорит об устранении "бреши" между интеллигенцией и массой "простых душ", чтобы никакая реакционная сила не могла воспользоваться этим конфликтом в стремлении подчинить передовые силы своей "дисциплине" и сохранить единство общества на консервативной основе. Нужно сделан, политически возможным прогресс всей массы, а не только узких группок интеллигенции, писал Грамши.

С этой точки зрения, он не принимает обычное среди образованных людей презрение к мещанству "массовой культуры". Достоевский, по словам Грамши, поднял доступную широкому читателю традицию романов Сю до уровня великого искусства. Грамши хотел бы не антитезы современной развлекательной литературы "приложений", не отрицания ее абстрактным новаторством какой-нибудь авангардистской школы. Он мечтает о таком "отряде литераторов", который мог бы возвысить то, что уже существует. "Более распространенным является предубеждение, что новая литература должна отождествляться с определенной художественной школой интеллектуального происхождения, как это было с футуризмом. Новая литература не может не иметь исторической, политической, народной предпосылки, эта литература должна стремиться к разработке того, что уже существует, - полемически или иным способом - не важно; важно то, чтобы она уходила своими корнями в богатую почву народной культуры, такой, какова она есть, с ее вкусами, тенденциями и т. д., с ее моралью и интеллектуальным миром, пусть даже отсталым и условным". Здесь у Грамши удивительная близость к идеям Ленина, как они были выражены, например, в его известной беседе с Кларой Цеткин.

Легко понять, что эта проблема имеет свое отражение и в области революционной политики. Мои предшественники на этой трибуне уделили много внимания китайскому вопросу. Однако трагедия, происходящая сейчас в Китае, также связана с опасностью авангардизма. Грамши однажды заметил, что социализм и движение масс, после того как они слились в "философии практики", могут временами снова испытывать периоды расхождения. Такие расхождения означали бы возврат революционного меньшинства страны к изжитым идеям и методам якобинизма, бланкизма, бакунизма.

Это большое несчастье, если меньшинство хочет командовать громадной, распыленной массой, чтобы вести ее в будущее старыми казенными методами приказа и насилия. Такой исторический оползень может, конечно, привести к самым реакционным результатам. Вы помните, что Ленин считал эту опасность роковой для революционного движения: "Для настоящего революционера,- писал он в статье о значении золота, - самой большой опасностью,-может быть, даже единственной опасностью,- является преувеличение революционности, забвение граней и условий уместного и успешного применения революционных приемов. Настоящие революционеры на этом больше всего ломали себе шею, когда начинали писать "революцию" с большой буквы, возводить "революцию" в нечто почти божественное, терять голову, терять способность самым хладнокровным и трезвым образом соображать, взвешивать, проверять, в какой момент, при каких обстоятельствах, в какой области действия надо уметь действовать по-революционному и в какой момент, при каких обстоятельствах и в какой области действия надо уметь перейти к действию реформистскому. Настоящие революционеры погибнут (в смысле не внешнего поражения, а внутреннего провала их дела) лишь в том случае, - но погибнут наверняка в том случае, - если потеряют трезвость и вздумают, будто "великая, победоносная, мировая" революция обязательно все и всякие задачи при всяких обстоятельствах во всех областях действия может и должна решать по-революционному"[1]. С особенной силой Ленин всегда подчеркивал необходимость сомкнуться с массой, не оставлять далеко позади народные резервы, не превращать революционную волю в источник комчванства, то есть веры в силу приказа, преувеличение революционной целесообразности.

Чем больше отдаляется от своей массовой почвы революционное меньшинство, тем больше оно само становится беззащитным против возможных попыток цезаризма, единовластия, опирающегося на социальную демагогию. Это - логически неизбежный второй акт того же процесса. Мао выдвинул лозунг бунта, борьбы против "рабского подчинения", и, конечно, такие призывы могут найти отзвук в народе, уже разочарованном во всяких больших скачках и достаточно замордованном на прежних этапах. Но при этом революционная энергия масс легко может получить темное направление, и оппозиция против Мао будет фатально обречена, или же ей удастся вернуть доверие народа, слиться с ним и перекипеть в демократическом подъеме. Если этого не случится, то на Востоке возникнет новое большое кладбище аристократии.

Мне кажется, что в своих "Тюремных тетрадях" Грамши предчувствовал, какие "культурные революции" могут угрожать революционному движению при его громадном росте вширь. Он достаточно ясно выразил свое понимание опасности авангардизма, превращения ведущего меньшинства в общественную силу, парящую над толпой, которая остается лишь пассивным материалом для плебисцитарных методов управления. Его идея "интеллектуально-морального блока" с широким большинством есть единственная альтернатива, единственная преграда для всякого рода темных движений и "культурных революций", направленных против культуры.


* Выступление на конференции, посвященной памяти Грамши, в Институте международного рабочего движения Академии наук в апреле 1967 года.- В кн.: Проблемы рабочего движения. М., 1968.
1. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 44, с. 223


Назад Содержание Дальше