Мих. Лифшиц


                  

От составителя: В 1992 году Л. Я. Рейнгардт познакомила меня с содержанием нескольких папок из Архива Мих. Лифшица под общим названием «Varia». По материалам этих папок была подготовлена публикация «Сегодня вам кажется, что истины нет» (Свободная мысль, 1992, № 6), которая увидела свет благодаря доброжелательному отношению к Мих. Лифшицу первого зам. главного редактора этого журнала И. А. Дедкова. Попытка опубликовать в эти годы подборку из других папок Архива под заголовком «Идеал всегда имеет некую реальность…» (слова Мих. Лифшица из публикуемой ниже заметки «Два прогресса») в одном  из российских философских журналов не увенчалась успехом. Для настоящей публикации заметки из этой подборки заново проверены и снабжены небольшими комментариями. Вступительное слово к ним, написанное в 1992 году, приводится с незначительными стилистическими изменениями.

Мих. Лифшиц: «Идеал всегда имеет некую реальность…»


От составителя:
Наше представление о прошедшей эпохе неизбежно будет неполным или даже неверным, если мы учитываем только то, что сбылось в ней, что окончательно сложилось – и оставим без внимания то, что не сбылось или воплотилось неполно, искаженно, что представляет собой нон-финито, присущее, однако, данному времени, неразрывно связанное с ним.
Проблема нон-финито привлекала «позднего» Мих. Лифшица[1] в том числе и потому, что он сам, вернее, его миросозерцание, его работы являлись ярким примером нон-финито – не воплотившегося содержания пережитого страной времени, хотя они не только принадлежали к этому времени, но и были его отражением, его идеальной потенцией.
Так называемое «течение» в эстетике и литературоведении 30-х годов, духовным лидером которого являлся (наряду с Д. Лукачем) Мих. Лифшиц, отстаивало ту традицию мировой культуры, которая по праву именуется гуманистической и демократической. Сам собой разумеется, что «течение» было обречено, а его фанатичные  противники и ниспровергатели (небезызвестный критик В. Ермилов, к примеру) контролировали и до известной степени, контролируют – в лице своих духовных наследников – ситуацию в эстетике и философии вплоть до наших дней, прибегая при этом не к силе аргументов, а к аргументу силы, правда, силы искусно маскируемой, выступающей в форме тонкой настройки общественного сознания. Бесподобная способность фактических наследников «яростного фанатизма» 30-х годов к мимикрии объясняется не только личными качествами, но прежде всего такой объективной причиной, как неизбежное воспроизводство старого в новой форме, в форме своего «другого» или «обратной» логики, если воспользоваться выражением Мих. Лифшица.
Реставрация в этом смысле, т.е. бескомпромиссное и тотальное отрицание пережитой революции, представляет собой – именно по причине своей тотальности – воспроизведение и развитие наиболее темных сторон революционного процесса. Но,  будучи наследием революции в форме ее отрицания, реставрации все же, по мысли Мих. Лифшица, есть более высокая ступень объективного развития бытия по сравнению с дореволюционным состоянием, хотя всегда связаны с огромными и невосполнимыми потерями. Эти потери особенно велики в сфере общественного сознания, ибо реставрации часто сопровождаются деморализацией и усталостью.
Мих. Лифшиц твердо знал, что Октябрьская революция, вернее, определенное, очень влиятельное направление в ней, «неизбежно должно перейти», как он писал, «в столь же абстрактное утверждение, «позитивность», ибо абстрактное отрицание «всего буржуазного» сочетается «с бешеным национализмом и даже империализмом» (см. публикуемые заметки Мих. Лифшица ниже). Несомненно, что Мих. Лифшиц имел в виду именно нашу революцию, хотя даже в своих не предназначенных для публикации заметках 60 – 80-х и более ранних годов вынужден был усыплять глаза предполагаемого цензора общеизвестным еще со времен Чернышевского способом: «Пример, конечно, Китай!» (см. там же). Ибо вероятность прочтения этих заметок «цензором» из органов была для Лифшица вполне реальной, в том числе по причине его дружеских – на протяжении жизни – отношений с Д. Лукачем, вошедшим в 1956 году в правительство Имре Надя.
Однако в публикуемых ниже заметках из архива Мих. Лифшица центральное место как по объему, так и по содержанию занимают не общественно-политические проблемы, а вопросы теории познания, вернее то, что Мих. Лифшиц именовал онтогносеологией (онтологической гносеологией) – в том числе и потому, что эта теория является отражением нашей эпохи, пережитого страной трагического времени, недавнего (и все еще продолжающегося, хотя и в иной форме) общественного бытия. Правда, сознание этого бытия выразили не официальные идеологи – они затемняли его содержание – а те, кто был в оппозиции к режиму, но оппозиции не внешней, а представлявшей внутреннюю потенцию самого этого  бытия, его идеал, который, будучи и не воплощенным, имеет все же всегда, по словам Мих. Лифшица, «некую реальность».
Некую реальность идеал пережитого времени обрел в трудах Мих. Лифшица, как опубликованных, так и не опубликованных, незаконченных, то есть непосредственно, в самой своей форме наброска, эскиза воплощающих момент несбывшегося. Эти наброски, хранящиеся в папках с общим названием Varia[2], составляют часть обширного архива мыслителя. Хочется надеяться, что проявленный к ним интерес (часть набросков Varia уже опубликована, см. Свободная мысль, 1992, № 6) является значимым, символическим актом, отражая реальную возможность выхода нашего общества из порочного круга, возможность преодоления худшего содержания в новой, неузнаваемой, обратной себе, форме.
Остается добавить, что онтогносеология Мих. Лифшица (к систематическому изложению которой философ приступил накануне своей кончины в 1983 году) имеет серьезный теоретический смысл, рожденный в диалоге с феноменологией, онтологией Н. Гартмана, М. Хайдеггера, «социологией знания», Франкфуртской школой и другими направлениями западной философской мысли.
Наряду с материалами из папки с названием «Онтогносеология», в настоящую подборку заметок включены записи из других папок архива Мих. Лифшица, так или иначе оттеняющие главную тему и дающие представление о круге проблем, интересовавших философа.
Составитель выражает признательность вдове Мих. Лифшица Лидии Яковлевне Рейнгардт за предоставленную возможность работы в архиве, за помощь в подготовке настоящей публикации.

      Названия публикуемых заметок принадлежат Мих. Лифшицу
       В заметках без названия в название вынесены первые слова заметки
      Подстрочные примечания принадлежат составителю
В  квадратных скобках […] – вставка принадлежит составителю


 В.А., 1992 г.



Перенесение некоторых биологических курьезов в моральный мир


"Покровительственная окраска",  благодаря которой выживают насекомые: одни имеют цвет листьев и стеблей, другие, живущие на коре деревьев, напоминают своей окраской кору, третьи, напри­мер, некоторые бабочки со сложенными крыльями очень похожи на сухой лист. Покровительственная окраска! Она необходима и в обществе, горе тому, кто ее не имеет.
Некоторые насекомые имеют, наоборот, очень яркую окраску. Эта окраска предупреждает птиц о несъедобности этих насекомых, ибо они имеют очень неприятную на вкус кровь  ("божья коровка").  Самое замечательное, что некоторые вполне съедобные насекомые маскируются при помощи яркой окраски под несъедобных. Это, од­нако, не всегда помогает, так как существуют птицы, которые пое­дают их с аппетитом.
Животным, находящимся в тех глубинах моря, куда еще проникает солнечный свет, нужны такие глаза, которые способны соби­рать рассеянные слабые лучи, и действительно у многих из них огромные глаза.
Это относится к великим мыслителям темных или слабо освещенных времен - у них действительно огромные глаза. Умы людей более свободных и благоприятных времен можно сравнить с обычными средними глазами, которым легче достается видение и которые не нуждаются, таким образом, в огромном развитии.

Относительно determinatio est negat[3]
 
Самоопределение человека в мире посредством фантастического ореола, окружающего действительные факты и отношения. Обратное тому, что есть (и утверждается, развивается) в жизни. Это - дополнение до 2 d[4],  до полноты, кот[орая]  (которая?) неизбежно утрачивается в каждом "утверждении", но не только теоретически, ибо речь идет также о более практических вещах - все дифференциации требуют "козла отпущения". Это - условное, символическое, приблизительное, насильственное решение неразрешимого. Оно должно иметь форму все­общности, санкцию всеобщности. Отсюда необыкновенное развитие фантастического мира у детей и дикарей. Именно фантастическое, обратное тому, что есть, утверждает реальное, практически иное.  Вот решение вопроса о том, живут ли первобытные люди в фантасти­ческом или в реальном мире. Они живут в последнем, через оправда­ние и осмысление его посредством обратного. Роль мнимостей, которые, однако, (в отличие от современной рефлексии) играют весьма реальную роль, подчеркивают, утверждают в культурной традиции факты реальной и логической  [дифференциации, универсализации? - неразб.] мира, подчеркивают то, что практично, реально, отличается от фантазии. Отсюда роль трикстера - общественная необходимость озорства, игры, образности. Отсюда гиперболизм - это подчеркива­ние обратного, условная плетенка на горшке... Отсюда вообще мир поэзии, волшебства, изобразительных образов  (ср. Коран о тех, кто создает живое, не дав ему душу).

Моральное государство
Скверная ложь в этом, старая азиатская ложь. Перенесение на государство семейно-родовых категорий есть самое грубое выраже­ние не-демократизма,  деспотизма. Ибо государство свидетельствует о развитии внешних отношений в обществе, связанных с развитием частной собств[енности] и обмена. Родственная же опека есть оста­ток старого, который в смешении с новыми явлениями цивилизации –государством - дает самый скверный гибрид. Эта патриархальность  (например,  даже в семье, отд[ельные] члены которой обособля­ются) есть вмешательство в частную жизнь, частная жизнь, что бы это там ни было, становится суррогатом личной самодеятельности, а государство, теряя свою публичность, как суррогат всеобщего, приобретает частный характер, становится прямой противоположностью нравственности, будучи представлен[о] в качестве воплощения тако­вой. Освобождение политики от морали является до известной степени прогрессом и для политики и для нравственности.

Рефлексия
Подозрительность часто бывает хуже тех пороков, на которые она обращена, ибо это порочность души. Как ни гадки национальные оскорбления, национальная щепетильность еще гаже. Плохо наступать другому на ногу, но когда вы еще не наступили, а вам уже кричат  - "Шляпу надел и думает, что барин"… Дело в том, что подозрительно­сть заключает в себе рефлексию, тогда как любой порок может быть наивен. Рефлексирующая подозрительность выказывает знакомство, и не плохое, человека с тем, что он подозревает.

Условность
 есть чрезмерная близость к изображаемому пред­мету, передача предмета предметными чертами. Например, кусок реаль­ной парчи у примитива.  Золото  (например – Гольбейн). Толстой об употреблении золота в живописи. Чем более предметно,  тем более условно. Добросовестный натурализм примитивов  (Эгина и Парфенон - тыльная сторона статуй фронтонов). Что в пределе? Сам предмет, изображающий самого себя. Такое искусство существует.Это архитек­тура.

… Модель:
развитие искусства возможно, как и развитие демок­ратии, несмотря на враждебность капитализма искусству (и демокра­тии).
Здесь явно выступает момент борьбы и даже классовой борьбы. Он сосредоточен в понятии вопреки:  "борьба против самодержавия тоже действительна, след[овательно] разумна" (Герцен).  Ср[авните] Ленин - "под  гнетом рабства, крепостничества, капитализма ..."
Но ведь сама эта борьба, это вопреки рождается благодаря, рождается как момент антитезы, отталкивания. И все величие положи­тельного в том, что оно есть определенное отрицание отрицания, но - distinguo[5] ! - не столь полная власть отрицания, не полное тождество вопреки и благодаря, потому что одно дело голое отталкивание, антитеза, другое дело рождение вопреки из благодаря более гармонич[еским] образом. Ограниченное, несущее в себе безграничное. Здесь в пользу гегелевского "творческого ничто" можно сказать только, что:
1. Это положительно-ограниченное не дано все же сначала, а рождается обратным путем, нащупывается, хотя, собственно, только оно представляется материальным бытием не абстрактно, а в действи­тельном смысле (слабость абстр[актного] материализма, для кото­рого материя дана просто заранее, хотя она лишь абстрактно зара­нее, след[овательно] только после на деле, в действительности, т.е. в развитии).
2. В эпоху Гегеля антитеза, отталкивание и диалектическое отрицание отрицания еще не выделились практически, наглядно. Поэ­тому у Гегеля нет ни будущего, ни различия между анархическим и революционным отрицанием. Этот момент развился позднее  (в идео­логии уже Штирнер, Ницше).
Абстрактно-революционное отрицание неизбежно должно перейти в столь же абстрактное утверждение, "позитивность".  Ленин уже видел это!
Пример, конечно, Китай! Смотрите, как сочетается самое аб­сурдное отрицание культуры и всего "буржуазного" с бешеным нацио­нализмом и даже империализмом.
Но  -  любопытный вопрос! Как   [неразб.] проследить изменение, протекающее в этих антитезах? - Ибо тысячелетия рабства дают подъем абстрактного отрицания, но та новая "позитивность", и то новое рабство, которое из нее вытекает ("добровольное") уже шаг вперед, уже другое. Таковы все реставрации...
      
                                    Онтогносеология

Ad vocem[6]  Николай Гартман
и его решение вопроса теории познания. Вообще "реализм" подобного рода.
Бытие   есть нечто объединяющее субъект и объект, и то и другое есть. Может ли это служить основой специально для обоснования возможности познания и для обоснования возможности взаимопонимания между объектами, как думает Гартман?   
Действительно, и то и другое есть, но как бытие субъект и объект не могут представлять собой общее поле с точки зрения поз­нания, это есть общность факта. Отсюда тенденция к отрицанию позна­ния или вернее сознания вообще, сознательного своеобразия мысли, что ведет к современной амфиболии рефлексивных понятий, то есть к парадоксу: мысль есть факт, но сама мысль об этом есть все же мысль.
Другой и в самом деле убедительной основой для теории позна­ния является то, что связывает субъект и объект не с точки зрения их фактичности, бытия, ибо в плоскости бытия их общность преграждает­ся весьма ощутимой разницей между единством материальных объектов и единством духовного мира. Здесь будет царствовать Кант и вы ни чего не поделаете.
    То, что связывает субъект и объект не с точки зрения бытия есть разумное содержание, закономерность разума, которая есть и в материальном бытии, есть и в духовном. Субъект и объект тождественны только в одном отношении – в отношении логоса. Вопрос заключается только в том, представляет ли это тождество фактическое тождество бытия или его нужно понимать именно как тождество в разуме, в разумном содержании. Первый путь есть путь объективного идеализма, путь Гегеля и всей классической немецкой философии. Здесь совершается ошибка, собственно говоря, близкая к ошибке Гартмана, вернее ошибка последнего есть просто продолжение старого идеализма. Ошибка эта состоит в том, что тождество в разуме, в разумном содержании, в логосе действительности  принимается за тождество объекта и субъекта в смысле бытия, в смысле фактическом. Гартман только обнажил, как, впрочем, это сделал уже Дюринг, эту софистическую основу идеализма.
    Другой путь  это – признать, что разумное содержание есть только разумное содержание, только логос, закономерность, не само фактическое бытие, хотя она есть. Разница фактического бытия в его материальности. Разница между материей и ее законом, устройством, формой – есть основа дальнейшего развития между объектом и субъектом. Существует тождество не между субъектом и объектом, а между логическим законом бытия, его разумностью и нашим разумом. Точнее говоря, наш разум есть повторение, концентрация, особое выражение разумности мира.
    Обоснование возможности знания дано в нем самом. Мы не можем выскочить за пределы мысли – это у Канта не ложно и стремление преодолеть это со стороны современных  иррационалистов есть совершенный вздор,  который по-дурацки развивает именно ту амфиболию, кото­рую Кант считал устраненной, а материализм преодолевает по-своему. Преодоление этой амфиболии Канта не в развитии ее на иррационалистический лад, не в фактизации сознания  (подобно тому, как  в старом варианте  амфиболии реальный мир логизировался), а в том, что мы не можем мыслить иначе как посредством мышления, мы не можем, следовательно, определить
закономерность мира иначе как закономерность, не можем понять разум иначе, как разумное содержание. Это - тавтология, но  спасительная. «Я мыслю – следовательно, я существую». Если понимать  это как вывод, будто мышление является самой природой моего существо­вания - здесь нет логической убедительности. «Я гуляю - следова­тельно, я существую». Это - тоже достаточное основание для конста­тирования факта существования. Но я мыслю, следовательно, у меня есть свойство констатировать факт моего существования, а гуляние не есть такое свойство. Оно нуждается в другом свойстве, которое и есть мышление. Если же у меня есть свойство не только быть, но и мыслить бытие, то "я мыслю, следовательно, бытие мыслимо».  Мыслимость бытия есть его объективное свойство, и это объективное свойство мы можем вывести логически из того факта, что мы мыслим. И это единственный последний логический вывод в пределах логики, в пределах мысли. Дальше начинается простая жвачка. Если же вы скажете, что я мыслю, быть может, не имея данных о том, что бытие мыслимо, то ответ ясен: само сомнение в возможности знания, мышления - есть мысль, есть знание.
Выскочить из мысли нельзя так же как нельзя выскочить из факта. Вот где уместно соображение о том, что мысль есть, как и бытие. Но она есть как мысль, следовательно, бытие мыслимо.  Во всем этом есть элемент старой онтологии, старого тождества бытия и мышления, но – как уже указывалось выше – с той разницей, что бытие и мышление тождественны не в бытии, не фактически, а в логосе, в разумном содержании того и другого, в бытии же они различны и грань между ними есть.
Здесь можно вспомнить Ленина, его мысль о том, что разница между объективным и субъективным не чрезмерна.
         Вопрос заключается в том, не переносится ли, таким образом, затруднение с границы между сознанием и бытием на границу между материальным бытием и его разумным, логическим содержанием, или, если хотите, формой? Но это решается легче, ибо проклятая пропасть субъективного мира и внешней реальности – позади. Здесь мы целиком в области объективного или, вернее, в той области, где объективная мыслимость без затруднений переходит в субъективную мысль – как в смысле исторического развития, так и в смысле объективного содержания. Этот вопрос решается так, как его решали еще натурфилософы Возрождения против Аристотеля.

К проблеме «априорного»

Неполная индукция, n+1 как скептическое доказательство того, что в природе вещей нет причинности, нет вообще ничего из наших закономерных понятий и что все сводится к ее более или менее приблизительному описанию, более удачному выбору слов…
Действительно, индукция есть потенциально бесконечный, всегда неполный ряд. Но законченность наших суждений покоится на переходе из количества в качество, на актуальной совокупности, на бесконечном, которое дано сразу. Не прерывается ли бесконечный ряд, не «сосчитан» ли он в каждом пункте. Не является ли каждая из его величин сама по себе пределом бесконечного ряда? Если перенести это понимание в область индукции, то не прерывается ли непрерывное течение опыта законченным синтезом везде, где мы можем прийти к определенным выводам?
     Эти законченно синтетические моменты индуктивного ряда  -  прерогативные инстанции Бэкона, и на них основано наше познание как целое, начиная с познания качества.
Кант и Фихте перенесли актуально-бесконечное в  мир нашего сознания, сделав его априорным, но все вокруг нас есть актуально-бесконечное, каждое качество, каждая «суть бытия», как говорит Аристотель.
Разница между эмпирическим познанием и "априорным" есть, но это разница объективная, разница между "средним членом" ряда и прерогативной инстанцией как пределом. В известном смысле и эта разница относительна - ведь каждая величина есть предел. Но это должно привести нас лишь к тому, что существуют классические величины определенного порядка.
Кантовско-фихтевская априорность равняется объективным классическим инстанциям нашего познания, актуальным бесконечностям действительного мира. Их анализ должен начаться с трансцендентальной эстетики, но с пространства ли и времени или с качества? Це дило треба разжуваты.

Отношения модальности
в материальном духовном мире. Пере­крещивание возможности и действительности, «разлитой» всеобщности и целого в истории природы и человека, переходящей в "систему мира" с общественной практикой в центре как переходом из материального и духовного и обратно, с бесконечным пересозданием мира. Пов­торение модальности в духовном творчестве (искусство и научная мысль) и наиболее разреженная разлитая всеобщая оболочка мира как целого в науке, так же как соответствующая ей разлитая бесконечность элементарной материальной природы в реальном мире.
Соотношение между разлитыми всеобщностями и актуальными-целыми. Например, в обществе: коллектив и личность, его выражающая,  в природе: абстрактные, разлитые всеобщности и конкретные. К первым относятся математические и механические, химические и органические "классы", тогда как вторые - мир вещей и индивидов.
Далее, снова - общество, как разлитая всеобщность и личность, ее выражающая, как целое. Другие степени целого - "идеальные лич­ности" - формации, классы, нации, как в природе колония полипов предшествует индивиду.
«Общественность» в природе - явление, предшествующее индивиду, а не следующее за ним. Вот что обычно не учитывается. Поэтому и общественные явления, напоминающие «общественность» в природе, на­поминающие колонии полипов, - суть также рецепция прежней ступени. Угол зрения для анализа общественности муравьев и пчел. Иллюзия соединения индивидов, тогда как на деле - настоящая индивидуаль­ность здесь отсутствует и у более высоких животных эта обществен­ность либо не развита вовсе, либо развита гораздо слабее.
Если, таким образом, разлитые всеобщности находят себе вы­ражение в целых, то, в свою очередь, целые становятся носителями более высоких форм разлитой всеобщности: действительность перехо­дит в возможность и без этого перехода нельзя мыслить себе движе­ние от ступени к ступени ... Перекрещивание путей от возможного к действительному и от действительного к возможному…
Что выше личности? Что основательнее элементарной материи?
     Мне кажется, что это так: личность является выражением об­щества, она же становится и носительницей духовно-всеобщего в ис­кусстве и науке. В этих областях могут быть рецепции низшей ступе­ни. Например, в науке  -  рационально-эмпирическая сфера; это - воз­рождение того, что до личности, что собственно может быть отдано кибернетике, хотя и здесь налицо сходство с духовным творчеством в собственном смысле слова.
Искусство и наука, в свою очередь, представляют нам отноше­ние целого и разлитого в области духовного творчества. Они невоз­можны без оптимального сочетания того и другого и являются выражением такового содержания, но с преобладанием того или другого. Так решается вопрос о первенстве.
Дальнейшее соотношение разлитого и целого теряется в бес­конечности созданий духовного творчества, бесконечности равной и равно неисчерпаемой по отношению к бесконечности материальной природы.
          Не лишенное основания в современной онтологии,  взятое в ос­новном у Аристотеля, состоит в дополнении отношения материального и духовного отношением модальности,  которое проходит через оба мира, так что наиболее действительной является центр мира  -  об­ласть органического, индивидуального и общественного – ("объектив­ного духа")».  Неверно только, что все это охватывается понятием "бытие", безразличным к материальному и духовному, хотя переход между ними дан в общественной практике, которая в "центре мира" становится посредствующим звеном его бесконечного пересоздания.
Здесь намечен также необходимый переход от общего анализа движения противоположностей с их тождеством, образованием единств и дифференцированием  - к модальным ступеням. Ибо уже выделение оптимального единства есть переход к действительности с ее автономным взаимодействием.

Повторение и творчество

Отражение вообще, в объективном смысле слова, как репродукция, воспроизводство. Воспроизводство имеет тот космический смысл, что таким путем разлитое всеобщее превращается в актуальное. Из бесконечного запаса возможностей идет развитие действительного,  которое:  а) предполагает повторение,  мимезис,  воспроизведение; б) не является простым продолжением линии, хотя и не есть круг. Оно есть скорее род завихрения вокруг самого себя в поступательном развитии, причем эта действительность, образующаяся через воспроизводство в движении вперед, в свою очередь опреде­ляет, формирует дальнейшую возможность, которая становится уже определенной возможностью данной, как говорится, "системы".
Это - чисто объективное, онтологическое место мимезиса, воспроизводства, повторения. На этой основе вырастает и активность сознания, которое, как  известно, "творит мир", но творит его под условием повторения, отражения действительности. Это повторение есть снова переход из возможности в действительность, актуальность. Повторяя объективный мир, сознание извлекает из него дремлющую актуальную всеобщность и посредством практического формирования человек делает ее реальной.
Таким образом, всякое новое сведение, извлеченное посред­ством опыта из природы, поступает уже в эту автоматическую систему сознания, которое повторяет себя - повторяя объективней мир. Вторичность сознания становится своего рода первичностью для нового опыта. Мимезис по отношению к внешнему миру приобретает род авто­номии, сознание воспроизводит свой собственный закон, который есть закон  повторенной действительности.  Диалектика восприятия и априори. Последнее как восприятие в его принципе, мимезис, достигший известной независимости, автономии воспроизводства.  Это и есть творческая, производящая сила сознания. Точно так же и восприятие есть в известном смысле априори, оно подчиняется известным условиям, каковым условием является воспроизводящий смысл сознания. При этом возникают две формы тождества - одна в пользу повторения,  другая - в пользу творчества, автономии.  Разница между повторением и твор­чеством только в движении единства противоположностей, только между двумя формами тождества повторения и творчества, только в направлении развития.
Применим это к эстетической сфере.  Возможно ли что-нибудь эстетическое без того, чтобы оно не было вторичным, что-то означало, повторяло, превращало разлитое всеобщее в актуально всеобщее? Словом, без творческого характера повторения? Попробуйте представить себе такое не вторичное, не повторяющее прекрасное. То, что Н.Гартман болтает о двух планах, есть именно наличие в вос­приятии эстетического сознания того, что прекрасное явление что-то отражает, является вторичным, двойным в своей основе (но вовсе не обязательно двусмысленным и символическим). Возьмите "прекрасное в природе", например, красивую окраску насекомых, которая выдает их маскировочное отношение к среде, стилизует совершенно объектив­но красочные элементы среды.  Шире того  - самоотражение среды в пейзаже. Законченность прекрасного ландшафта есть именно концентрация или, если хотите, воспроизводство дремлющих элементов природы, актуализация их в некотором единстве.  Природа подражает самой себе, поэтому возможно и подражание природе в пейзажной живописи. Прекрасное в человеческом теле есть также не что иное, как воспроизве­дение, повторение, отражение природы  - все эти формы суть также отпечаток, более действительный, более органически и живой, тех отношений, сил, напряжений, явлений, которые человеческое тело воспринимает извне и которым оно придает род автономного существования,  говорящего нам столь многое.
Подражание природе в искусстве есть уже следующая ступень актуализации дремлющих возможностей путем воспроизводства, мимези­са.  «Умеющий копировать умеет и творить», -  говорит Леонардо.

Нельзя решать те вопросы,
которые не подготовлены, не поста­влены предварительно мышлением. В постановке заключено и решение вопроса. Думать, что мысль может прямо спрашивать предмет, а не спрашивать предварительно мысль о предмете, это вздор, это не вы­водит нас из пределов эмпирико-рационального (или "метафизического) мышления. Мысль в известной мере исходит из мысли, а не из пред­мета. Рассуждения  Канта - это повторение аристотелевского «живое из живого», "человек рождает человека".  Когда нам кажется, что мы  прямо спрашиваем предмет, мы являемся жертвой худших предвзятостей, неосознанных; лучше верно контролировать условия мысли. В этом правота Канта и его теории априори, которая позднее раз­вилась в теорию генетизма (у Фихте) и диалектики. Короче говоря, здесь подчеркивается важность круга  - курица из яйца, яйцо из курицы. Необычайная важность истории философии, история вопроса для самой теории. У Гегеля даже теория по существу сводится к истории вопроса, к истории мышления; мысль достигает абсолютной истины, когда она полностью возвращается к себе, сознает всю свою предварительную историю. Таково гегелевское развитие теории круга Канта.
Это - другая теоретико-познавательная сторона вопроса, о взаимодействии людей и обстоятельств, о воспитании воспитателя.
Не должны ли мы предполагать наличия некоторой ступени "первоначального накопления"[7], которая все же указывает нам на огра­ниченность движения бесконечности in giro[8]?   И затем развитие на собственных основах, "автономное", в котором уже курица из яйца и яйцо из курицы?
Отсюда м[ожет] пр[оистекать] ограниченность позиции онтоло­гии - возвращение к intentio reсta[9],  чистой предметности. Справедли­вые сомнения кантианцев.
Не забыть и в критике модернизма. До нек[оторой] степени железо добывается из старых кроватей. Бесконечность, неисчерпаемость предметного мира, но - через форму - не через отрицание реф­лексии.
Поэтому важнейший источник расширения нашей теории - исто­рия философии, а также ответ на каверзные вопросы, поставленные в изощренной враждебной полемике. Вообще - необходимость предва­рительной постановки и обработки вопроса мышления, мысль от мысли, не прямо от действительности.  Но именно этим путем и прямо от действительности, если верно поставлен контроль самосознания - иначе говоря, диалектика.


АПРИОРИ КАНТА И ИРРАЦИОНАЛЬНОЕ

Ключ к априори Канта
Мы действительно воспринимаем и  постигаем лишь то, что соот­ветствует всеобщим формам созерцания и рассудка. Но это не субъективное или не вполне субъективное условие, ибо то, что мы воспри­нимаем, не является безусловно новым в самой природе, безусловно случайным, безусловно иррациональным, безусловно бессмысленным, неразумным, неидеальным. Факт познания основан на объективном усло­вии разумности, всеобщности, идеальности природы. Следовательно, дело заключается в отыскании этого условия, этого априори объекта или объектов априори, которые следует все же отличать от простого опыта, в чем и заключаются уроки Канта.
Либо полный иррационализм, контингентность факта - либо родственность, сходство между сознанием и бытием, как отражение мира отражается в нем, его не противопоставленность разуму и смыс­лу. Это - две возможные позиции.  Положительно то, что промежуточно­сть трансцендентального метода более невозможна.
Правда, здесь тоже относительность  -  чистая логика - тав­тология - бессмысленное и пустое тождество заключит[ельных] глав гегелевских сочинений. Но и фактическое, реальное,  не-тождественное  - относительно.

Кант. Априори
Кантовская идея априори, хотя и неправильно выраженная, но все же впервые так ясно высказанная идея обусловленности сознания  - контроля над ним, самосознания - в то время как и в старом материализме и в старом скептицизме сознание оставалось без вся­кой перспективы к самому себе,  абстракт[но] безусловным.  У К[анта] впервые - сознание есть сила, кот[орая] имеет объективную обуслов­ленность, не просто находится под внешним влиянием, не просто и  эпифеномен. Его собственная "структура", [структура] организма [сознания] , следов[ательно] и возможность развития. Оно стало предметом рассмотрения, quasi-объектом, не извне усваивающим закономерность мира, а подлежащим ей.

Априори как форма знания и априори как само знание (чистое априори)

/./ Что же касается априорных синтетических суждений, чистого априори, то здесь речь идет о возможности вывода из апперципируемой всеобщности, взятой как квази-предмет,  квази-для-себя-бытие,  посредством второй абстракции заключенного в ней всеобщего содержания, того самого, которое служит "началом" накоп­ления, оценки и анализа опытных данных. Это второе, более "чистое" абстрактно-всеобщее может дать нечто как бы совершенно независи­мое от опыта, и, притом, в двух смыслах: либо концепцию не встре­чающейся в реальном опыте чистой всеобщности как эйдоса, как квази-предмета,  напр[имер], математический треугольник; потенциальное выступает здесь как актуальное. Парадокс заключается в том, что такая очищенная всеобщность, лишенная всякого соприкосновения с эмпирией, может привести к созданию или, точнее, выделению, ибо человек ничего не создает заново, каких-нибудь чистых элемен­тов, в таком виде не встречающихся в природе. Может привести также к новому синтезу элементов, какого нельзя наблюдать в природе - синтетические материалы. Таким образом, этим доказывается, что априори не просто идеалистическая выдумка, что она имеет реальное содержание. И не только в том направлении, что основой его являет­ся генетическое, родовое содержание для-себя-бытия,  превращен­ное в общую форму, но и в том отношении, что эта общая форма может создать самой себе реальный противообраз. Нечто подобное существует, без сомнения, и в нравственной области: превращая во всеобщую форму родовое условие для-себя-бытия, то есть чего-то фактически реального, мы не только создаем ключ к его развитию (воспитание), но и можем создать, вернее, выделить из общего течения человеческих дел некий реальный противообраз этой всеобщей формы нравственности и собственно каждое нравственное решение, каждый нравственный поступок как таковой, где он выступает как своего рода проблема «прецедента»!  Чистый элемент есть именно такой противообраз априори данной нравственной формы, некое создание, не наблюдавшееся в опыте, не являющееся просто результатом самостоятельного и относительно-нового нравственного вывода.  Это  - то, что Ясперс называет решением в «пограничных ситуациях» или «крайних положениях».
    Но есть еще второй смысл: это – воображаемые миры, создаваемые путем абстрагирования от абстракции реального мира. Здесь принцип квази-предметности выступает в чистом виде. Разумеется, соприкосновение с реальностью есть и здесь. Во-первых, эти квази-предметы соответствуют реальным всеобщностям, не имеющим, не входящим в эйдические формы, слишком общим, разлитым и неопределенным – отношениям и ситуациям, состояниям и т.д. (Грамматический смысл фразы не очень ясен Все ясно! – В. А.) Все это кристаллизуется в абстракции, исчисляется, формализуется. Но созданные  небывалые миры математической фантазии имеют и другое соприкосновение с реальностью – они представляют собой ее конварианты, ее возможности, переменные, и в этом смысле абстракция получает здесь свой фантастический противообраз, подобный реальному образу, но отклоняющийся от него на все возможные значения некоторой переменной. Общее с поэтической фантастикой, но отсутствие наглядности, ибо поэтическая фантастика держится ближе к конкретному эйдосу. Эти воображаемые математические миры, или, как уже сказано выше, способны к созданию своего рода противообразов, моделей невиданных предметов,  или, если речь идет о самых чистых созданиях математического воображения, являются определенными квази-конкретными способами уловления всеобщего в его разлитой, неопределенной, не-актуальной форме. Эти миры реальны, как доказывает их практи ческое значение, но реальны не непосредственно, а реальны в иной модальности, недоступной предметному для-себя-бытию, формированию чего-то "наглядного". Вот почему они нуждаются в опосредствовании для того, чтобы быть созерцаемыми, для того, чтобы получить реаль­ную форму чего-то предметного.  Сие относится и к изучению микрофизических "объектов".  Вот  почему наблюдение их возможно лишь косвенно, через посредство.

Каким образом интуиция предмета
 может идти впереди предмета?
Вот каким образом: поскольку существуют quasi-предметы,  не являющиеся еще собств[енно]  предметами. "Очевидность" м[ожет] б[ыть] внутренней. Первое предполагает реальную "кажимость",  второе - quasi-кажимость, очевидность абстракции, это и есть априори. Эта интуиция предмета абстракции может идти впереди реа­льного предмета, хотя интуиция реального предмета не может идти впереди предмета. Но предмет абстракции не есть предмет в конкрет­ном смысле слова. Это абстрактная всеобщность, "лошадность" или "мариность" (если речь идет о девушке по имени Марина, имеющейся в одном экземпляре). Даже если геометрия рассуждает о треугольнике, то это лишь неточность слов, в действительности она имеет в виду "треугольность" как essence. Предметы в смысле современной онтологии все таковы как "мариность". Если теперь сделать их пред­метами внутреннего его созерцания, то получится  априори,   идущее впереди предмета, ибо мы перешли от действительного к возможному, потенциальному, следовательно,  в этой абстракции, внутри создавае­мой, могут быть какие-то "чистые элементы" или новые "синтезы", какие не встречаются в природе. В общем, абстракция и возможность имеют своим предметом то, что не является вообще или не является еще предметом в эйдическом, след[овательно], в действительном смысле. Наиболее широкие из этих абстракций возможности суть формы и категории Канта, а процедура их устанавливается,  абстрагирование абстракции.  Если, вместе с современной наукой, пройти путь "форма­лизации" более конкретных предметов, то открывается более широкая область априори  (чем занимается феноменология) иначе говоря - формального изучения существенной стороны определенного круга явлений, что может [дать] некоторые не наблюдаемые ранее реше­ния, как бы извлеченные из самой мысли. И в самом деле, это есть способ изучения входяших в конкретное целое, но не всегда уклады­вающихся в форму особенного эйдоса элементов единичного и неопре­деленного  всеобщего (потенциальная бесконечность). Это оказалось путем, посредством которого стали возможны открытия ненаблюдаемых вещей. Интуиция предмета идет впереди предмета. Это становится сколько-нибудь принципиальным только в двух случаях:  а) когда речь идет о чистых элементах, не встречаемых в таком виде в природе (это - "аналоги" абстракции в современном мире), новых, искусствен­ных "синтетических" материалах;  б) когда речь идет о явлениях, кот[орые] принципиально не могут быть наблюдаемы. Все это несет на себе печать абстракции и не-предметного, относится к области реализованных возможностей,   к чисто потенциальному миру,  кот[орый] по-своему, без особенного посредничества объединяет единичное и всеобщее. Это отношение парадоксально.

Объективность. Предметность как норма и указание
Истина есть сходство нашего сознания с объектом. - Верно, но также и несходство с ним. Необходима дистанция, иначе слишком большая близость должна затемнить независимое существо дела, либо вследствие чрезмерной наглости субъекта, либо вследствие того, что объективная ситуация надвигается на нас и подавляет субъект, либо, наконец, вследствие связи первого и второго как агрессии и кары.
Открывающееся здесь сходство истинного знания и несходства его с объектом, кот[орый] должен предстать в своей собственной истине, есть тождество, предполагающее всю систему развития, lege artis[10],  включая истинное и экстремальное тождество сходства и несходства. Сходство сходства и несходства субъекта и объекта - такова суть дела.

Сходство нас, intellectus,
и предмета – основная черта истины, но... - несходство тоже черта ее, ибо все же одно дело мысль - другое дело ее внешний объект. Мысль должна оставаться собой, и она остается собой там, где не знает этого (первый полюс сознания). Там она стихийна, inner directed[11],  хотя и материально обусловлена.
P.S. Обычно «естествен[ная] установка», etc., рассматривается как чистое прозрачное стекло, скорее в духе истолкования мысли рацион[ализмом] ХVII века. На самом же деле чем наивнее реализм, тем больше в нем идиоматической стихийности, несходства c моделью даже «иероглифизма» при полном убеждении, да и факте сходства.

Мысль должна осенить,
но это возможно лишь благодаря внешнему толчку, каким м[ожет]  б[ыть] исключительное явление или, по крайней мере, что-то прочитанное о нем или, наконец, случайная ассоциация мысли, в основе которой лежит та же говорящая ситуация.

Люди – кандидаты
 истины.  Но их кандидатура всегда может быть отвергнута ею.
Отброшенные кандидатуры дают себя подавить силой реальности. Оригинальный союз субъекта с реальностью - когда мысль, принимая в себя все содержание ее, в то же время остается независимой от нее, на известной дистанции от нее, то есть опирается на какие-то благоприятные для этого обзорные пункты.
/…/ Война забивает и надламывает одних, закаляет и про­свещает других - как и всякий кризис в жизни человека или в исто­рии народов. …Одно дело - поглубже вдуматься в причины и зна­чение /./ войны... Другое дело - дать войне - подавить свою мысль, перестать рассуждать и анализировать под гнетом ужасных впечатлений и их  мучительных последствий или свойств войны.
Самосознание. Это и значит - быть теоретиком (в отличие от отброшенных "кандидатов"). Рациональное зерно каждой ситуации.

Написано, как по рецепту
 Ницше. Ложь - бунт против истины.
Любопытно: сумасшедший, притворяющийся сумасшедшим.
Очень ясно, что возможности страстно влекут нас. И что это влечение тем острее, чем преступно, то есть чем больше они приходят в противоречие с границами, с условной невозможностью.
Ложь как возможность неподчинения истине, ибо истина есть дисциплина, подчинение ума действительности.
Ложь родственна принципу фантазии как типу относительности.
На этом основана идея восхваления лжи у Ницше. Бунт против истины.
Счастье и уменье, истина, мастерство, логика. Соотноситель­ность их. Тождество и две формы их единства. В основе - счастье, кот[оторое] мы нащупываем и дальше уже начинается культура. Воз­можна,  однако, культура счастья, и это, кажется, цель теории познания. Исключить момент счастья в целом невозможно, но и отказать человеку в способности культивировать его также нельзя. Все это в теории знания, в нравственности, в праве.
Видимо, это связано с теорией двух полюсов - материального и формального. Материальный полюс - счастье, факт.


Онтогносеология и ее феноменологический аспект. Два полюса

Когда человек засыпает, хранящиеся в его памяти образы ве­щей начинают дикую пляску, сочетаясь часто невероятным образом или во всяком случае независимо от обычной дневной перспективы субъ­екта. Снимается он сам как преграда для свободной жизни восприятия им картин. Другое дело, что связь образов тем более зависит от его тела, от положения рук, головы, но она не удерживается рамкой внешнего восприятия. Здесь, как обычно, преобладание материального или, точнее, членного,  совпадает с гипертрофией фантазии  во сне, (так и во всяком темном сознании imagination[12] ).  Однако само по себе это явление говорит о независимости содержаний умственной жизни от нас. Вот когда они показывают свою автономию!
Схема: Преодоление экрана
            Преобладание объекта отражения
Чем более преобладает материальное начало микрокосмоса, тем более фактично, спиритуально начало внешнего мира, макрокосма (в его воображении). Сон как прообраз архаической поэзии и искусства.
Чем более реально воспринят воспринимаемый нами мир в его материальном бытии и отношениях, тем более абстрактна, идеальна мысль. Это - полюс виртуозности, мастерства как мышления, так и «подражания действительности" в искусстве.
Каждая сторона (сон, фантазия и явь) по своему идеальна и материальна.
Это перекрещиванием относится и к посредствующему звену между субъектом и объектом - искусственной среде и средствах общения.

Табу как важный момент онтогносеологии
Табу-запрет. Природа его в исключении. Что-то носит исключительный характер. Бессмыслица с рациональной точки зрения только подчеркивает важность этого открытия, сделанного человеком. Табу превращ[ается]  в sacre - символику исключительного. Всеобщее  должно опираться на исключение из обычного. Правда, в некоторых табу имеется содержание обычного, типического, например, что-то запрещается женщинам    etc.  Все же чистое или нечистое, про/фанное ?-неразб/ или священное  - все равно опред/еленный/род исклю­чается.
Образование всеобщего через положительное /./(Позднейшее представление о безразличии к всеобшему - полная противоположность.

"Отражение"

Отражается в человеческом сознании то, что отражаемо, имеет свойство отражаемости. Вот истинная   ./неразб/и обусловленность сознания им самим, то есть по существу реальной вещью вне нас (поскольку она сходится с субъектом) поскольку она, вообще говоря, отражаема. Значит, вы стоите на трансцендентальной точке зрения и признаете какую-то недоступную нам вещь в себе? Да вещь в себе нам недоступна, ибо она еще вовсе не вещь или уже не вещь.  Поз­наваема только вещь для себя, вещь, ставшая собою, а вся осталь­ная протоплазма  этого мира только опосредовано [познаваема] через нее.
  Не мы отражаем предмет ("инструментальный разум"), а он отражается в нас. Мы же отражаем его лишь в том смысле, что intelleсtus ipse[13]  обладает способностью заставлять вещи отражаться в нас, то есть создавать себе зеркала, посредством которых он сам становится зеркалом. Как возможно поставить вещь в положение зеркала других вещей? Вот проблема активного и адекватного сознания. Вот что значит рассматривать предмет не только в форме объекта, но и в форме субъекта, практически.
       Практика должна сделать объект субъектом, должна раскрывать в нас его субъективные свойства, иначе говоря, сделать его зеркалом.
            Апория опыта, наполняющая наше сознание ("нет ничего в нашем уме...») intelletus ipse, необходимы для того, чтобы идентифицировать любую вещь опыта. Не то, чтобы разум познавал только самого себя, то есть то, что заранее в нем есть. А то, что он должен быть прежде, чем его может создать опыт. Решение априори - материальная деятельность, поворачивающая предмет опыта в идентифицирующее состояние, поскольку, разумеется, он сам спосо­бен идентифицироваться таким образом в нас.
         Ни частный опыт, ни апперцепция ума, а апперцепция самого объекта, способного быть в нас, субъективно.
         Находить говорящие ситуации - это человеческая практика или  искусство. Это другая сторона дела. Здесь круг, взаимодействие решается привычной, ростом субъективно-познавательного начала в практике.  Ср[авните] мысль Аристотеля о привычке.
Если со стороны человека важную роль играет понятие привычки  или искусства в широком смысле слова, то со стороны объекта также есть нечто подобное das Werden[14].  Но и в том и в другом случае нельзя обойтись без растущего сокращения периода обраще­ния и ухода в бесконечность.
А то, что понятие зеркала раздвигается совершенно естественно. Ведь при всех соприкосновениях дифференциал между объективным и субъективным миром не устраним. Таким образом, на стороне каждого из этих гемисфер есть зеркало или особая его сторона - с преимуществом для объективной стороны в смысле причины и субъективной в смысле «совершенства», causa finalis[15].  Задача мира состоит в том, чтобы причинно-детерминированное сознание, продукт этого мира,  примкнуло через прерогативные инстанции  к более широкому содержанию мира и замкнуло его в себе.
Когда я говорю, что слепое сознание, примыкая к более широкому объективному содержанию становится шире самого себя, становится адекватным и истинным, это так. Но каким образом стано­вится возможным это примыкание в отличие от простого выражения? Только через особые субъективные состояния мира = идеи, дух вещей, глаголющий нашими устами, но и нуждающийся в них.
Это последнее также требует диалектического анализа - ведь для-себя-бытие предмета должно быть понято, след[овательно] доведено до более субъективного состояния в сознании. Его субъективность  отчасти вне его, вопреки ему. Это также м[ожет] б[ыть] понято лишь как практика, материальное развитие под знаком сознания субъективных состояний, духа вещей.



[конец раздела «онтогносеология»; далее - из других папок]

Из истории эстетической мысли
 Античная идея: "произведение выше творца", он только демиург, общественный слуга, "и средь детей ничтожных мира..." (1 – [первый тезис]).
Лишь в конце античности подъем творческого гения (2- [второй тезис]).  Но с объективным миросодержанием.
А ведь эта идея  (1)  - прообраз позднейшей мысли о том, что в творчестве "сказывается" что-то объективное вопреки ограничен­ности человека. Развитие этой "модели", "топоса" через реальное унижение творца (с развитием цивилизации). Но еще до того в поэзии - муза, внушение муз. То же - даймон (ср/авните/ "демоническое"). Объективность духа (пневма), в активно-личной форме боги, даю­щие эйдосы, у Демокрита «впечатление».
Постоянное 2d:
Один человек, видевший французский фильм "Далеко от Вьет­нама", сказал мне: "Сколько личной страсти, какая мятежность!" По сравнению с ними мы проигрываем.
Французы мелочны, эгоистичны, расчетливы в частной жизни и это дополняется духом марсельцев. Мы широки, лишены всякой рас­четливости, кроме самой грубой, и сдержанны до апатии... Разумеется только в обычном, среднем течении жизни, но приступы энергии также имеют свои особенности и там и здесь.
     Все имеет свою обратную сторону и тем самым образует круг, сумму углов треугольника.
       Эта "синхрония" имеет, конечно, щель, через которую что-то происходит.

Два прогресса
Наиболее глубокий разрез в этом отношении есть противоположность между тем, что производительно с точки зрения данного спо­соба производства, [то есть] в смысле условной относительной необходимости и тем, что прогрессивно с общественной точки зрения.
Эта разница наиболее ярко показана Марксом на примере про­изводительности труда при капитализме. Она показывает, что в марк­сизме играет громадную роль та же, но развитая критика "неестест­венности" всякого рода исторических явлений, которую он отбрасывает в абстрактном смысле. То, что производительно с точки зрения капитализма может быть разрушительно с точки зрения общества.  И все же - это прогресс, но прогресс условный, исторически-сложив­шийся, гипертонический, с преобладанием общественной формы до разрыва единства природы и человека. И так обстоит дело с каждым способом производства, что необходимо показать. Относится это, в какой-то мере, и к нашей собственной истории. Но общественный идеал остается, правда, он относительно связан методом "вопреки" и  "благодаря", с данной исторической формой, так что идеал всегда имеет некую реальность, максимум, возможный в данную эпоху. За пре­делами определенной грани начинается то, что производительно только с данной точки зрения, в данных исторических рамках. Таким образом, не отменяется и противоположность между прогрессивной и реакционной стороной данного способа производства, но сие уже в форме противоположно направленного движения двух единств, а не  абстрактно.  В истории капитализма мы видим времена Сешаров[16] и Ада­мов Смитов, видим и другие силы, даже в самой экономике. Бальзак верно представил отношение "производительного" капитала и капитала, связанного с финансово - ростовщическими операциями.  Рост значения последнего равнозначен падению обще-прогрессивной роли капитала, хотя не в романтическом и фашистском  [ неразб.]  вкусе. Прогресс финансового  капитала все более прогресс второй степени.
Абсолютно то же самое относится, например, к нравственности. «В первобытном обществе сестра была одновременно женой, и это было нравственно». Полный релятивизм? Нет, разумеется. Нравственность в данном историческом разрезе и нравственность с общественной точки зрения.  Вопреки к благодаря и т[ак]  д[алее].  См[отрите] проблему  Вико.
Таким образом? к этому следует добавить, что: а) прогресс  "с общественной точки зрения"  создается в истории. Это как бы основа, которая является и "целью", результатом. Видимо разные способы производства находятся в разном отношении к этой лестнице прогресса;  б)  идеал прогресса " с общественной точки зрения" заключается в развитии нормального отношения человека и  природы, их гармонического единства. Производительность с общественной точки зрения является именно такой общественной производительно­стью, которая не порывает с естественной основой человеческого бытия. Разумеется, сама естественность носит исторический характер, но не в смысле релятивизма, а в смысле нарождения исторического производства ее. Человек производит и свою собственную природу, свою собственную естественность, хотя природа его в непосредст­венном смысле является предпосылкой и обязательным участником в этом процессе.

Пословица «На ловца и зверь бежит» 
и мысль Дидро о всеоб­щей  подтасованности. Это расширило бы идею априори, запроса, предварительного условия на объективный мир. Не только практика человека есть априорный запрос и как мы смотрим на мир, так и он смотрит на нас, но всякая акция, всякое активное состояние относительной и ограниченной части мира вызывает реакцию окружа­ющего, которая как бы портретирует источник возбуждения. "Как на зло" есть одна из сторон этого закона, но не все.  А так как все относительно активно, то образуются узоры случаев, расположен­ные относительно источников возбуждения по мере их значительности и образующие всеобщую подтасованность, общий тип среды и направ­ленности случая…


Все записано в генах…

1. Все записано в генах и потом только развивается - это глупость.
  2.Все записано в генах, однако - нечто развивается, другое подавляется. Таким образом, происходит социальная поправка к
биологии - вторая глупость.
            3. Нечто записано, но это нечто - чрезвычайно общее и
формальное (некогда бывшее содержание, превратившееся в формальное условие). У двух воспитанных волчицами волчат повадки про­являются по-разному, лазят по-разному, и есть, конечно, более общая, более формальная человеческая форма - ее же не прейдеши. Последнее тоже записано, но в такой общем виде, что допускает са­мые конкретные редакции.
А самое главное - нечто записано, но записано не просто позитивно, а так, что оно может быть прочитано и наоборот. Истина - в диалектике и негативности развития. А это отчасти предполагается тем, что подвергнуто отрицанию, отчасти и заключает в себе новое.
             Возвращение (согласно терминологии Линнея, но  возвращение в двух смыслах и отчасти даже в положительном - в смысле развития).

Библия все же великое литературное произведение - она соз­дала образ Хама.


Абсолютность классических
 решений и драматизма в марксист­ской философии.
Сомнения противников марксизма (например, философов): вы сводите всю абсолютную драму к противоречиям времени, а потому низводите серьезность проблемы до более плоского уровня.
Вопрос не легкий для марксизма, но ответить можно. Класси­ческие решения тоже единичны, тоже представляют собой частный случай, но этот частный случай освещает все. Так, думаю я, обстоит дело с классическим миром Эвклида- Ньютона в физике и математике. Это частный, но абсолютный случай – через эти ворота и только через эти ворота ведет путь к бесконечному многообразию природы. Не так ли и с классическими эпохами в искусстве?
Тут я уже стою на более прочной почве. Не "сорок тысяч лет модернизма" с опред[еленными] главами реалистич[ески]-условной окраски, а история развития классических эпох, которые являются исключит/ельными/ центрами и вершинами в этой юдоли.
Не таким же абсолютным частным случаем являются и те истин­ные драмы, кот[торые] так же неравномерно распределяются в 40 ты­сячах лет. Что такие эти 40 тысяч? Почему не 45, не 35 миллионов? Какую длительность драматизма вы считаете абсолютной?  Вздор. Все это нелепо, ибо никакое  n+ 1 не может исчерпать бесконечное.
Нужно исправить и наше представление о том, что эпохи делят­ся на драматические и гармонически-идеальные. Это очень относитель­но. Чтобы подняться до уров[ня] драмы простому ужасу и страданию тоже нужна известная классичность. И единств[енное], что мы можем здесь сделать это то, что классика включает в себя драму.
То решение драмы, кот[орое] наше мировоззрение предпола­гает, не устраняет вовсе ее бесконечного характера, не сводит ее к мелким исправлениям жизненного благоденства. Нет, это катарсис. А что он однажды происходит, так ведь и религия учит верить в бесконечный покой  [неразб.] блаженства. Религия превратилась бы в демонизм без этого и тоже была бы скучна. Нет, катарсис должен быть частным абсолютным явлением с той разницей, что и катарсисы всегда бесконечно свежи в других белее конкретных об­ластях. А эту уже великую черту, грань, явление вы нам оставьте...


Редкость диалектики
Буржуазная критика с моральной и т[ому] п[одобных] точек зрения марксизм обычно выпрямляет и превращает в деревянный [шаблон] то, что нужно понимать диалектически. Это, конеч­но, карикатура, демагогия. Но она объясняется тем, что диалектическая кривая часто выпрямляется самими ... /неразб./. Ибо диалектика трудна. Да, если бы можно было ее "соблюсти"! Но, боюсь, поэтому и проходит колесо по живому месту, что необходимость  диалектики дана, как дана ее невозможность или крайняя исключительность ее примеров. В лучшем случае (как у Сталина) она так груба, что держится на грани метафизики и софистики, как диалектика второго сорта подобно тому, как все бывает двух типов. Но я думаю, что эт/а трудность/ диалектики имеет реальные исторические корни.


«Наша эпоха», нация, этика…


Щедрин: кабы вы не были такие сволочи, так и эпоха была бы другая.
Возможно ли  наше  участие  в эпохе? Почему так фатально? Чем  руководствовались те, кто создал  эту эпоху, которая подчиняет нас себе? Почему именно такой должна быть наша эпоха?
Представьте себе, что перед нами  не художник, а изобрета­тель. Он  руководствуется  принципом  целесообразности. Это понятно. Но что если бы он однажды  начал  создавать не целесообразные  кон­струкции, а те, кот[орые] соотв[етствуют] его эпохе. Как  знать, какие именно соответствуют? Если нет ни  целесообразности, ни  ка­кого-нибудь  другого  объективного  критерия, например, дешевизны, то остается только неопределенность с одним  критерием - не так было в другие эпохи. Т[о] е[сть] пустая  негативная  рефлексия.

1. Ей посвящены главы его последней, вышедшей уже после кончины философа, книги «В мире эстетики. М.: 1985.
2. Разное (лат.)
3.determinatio est negatio   -  всякое определение есть отрицание (лат.) - известный тезис Спинозы.
4. 2 d -  геометрическое выражение, означающее  поворот на два радиуса, на 360 градусов – полный круг.
5. Я различаю (лат.)
6. По поводу (лат.)
7. См. главу о «первоначальном накоплении» в первом томе «Капитала» К. Маркса
8. в круге (итальянск.)
9. intentio recta - "прямое определение" понятия или предмета, представляющегося внешним по отношению к гносеологической связи (в то время как intentio obliqua, "косвенное определение", - внутренним). Оба вида (лат. - modi) этого определения называют соответственно modus rectus и modus obliquus.
см.  об этих понятиях в папке № 144, с. 195 Архива Мих. Лифшица:
 «Терминология (по Брентано/?/, но у него иначе)
In recto - прямое выражение предмета
In obliguo- через рефлексию с привлечением(?), например, условий места и времени и сознанием относительности всякого прямого восприятия»
См.  применение этих понятий Мих. Лифшицем при анализе романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита»: «Фантастический мир Булгакова нужно понимать не в первой, а во второй интенции» // Лифшиц Мих. Почему я не модернист? М.: 2009, с. 555.
См. также об этих понятиях: Лифшиц Мих. Что такое классика? Онтогносеология. Смысл мира. «Истинная середина». М.: 2004. с. 299-300;
10. по правилам (логического) искусства (лат.)
11. поведение, определяемое внутренними причинами (англ.), в социальной психологии – субъект, действующий в соответствии с собственными взглядами (не общепризнанными). В заметках Мих. Лифшица из папки № 45 есть следующие строки, относящиеся к толкованию данного выражения: «Самолет owner directed man  Рисмена. В живых и общественных «системах» преобладание негативной ориентации обратно пропорционально наличию положительного импульса, inner directed. Движение становится все более формальным и безразличным к содержанию дела. Это болезнь и смерть. Само собой разумеется, что разница относительна – на этом основана полезность кибернетики, ее претензии на всеобщее значение. Абсолютного inner directed нет» (с. 11).
12. IMAGINATIO (лат. ) - воображение, представление; свойство чувственной души, хранить образы, полученные от отдельных чувств.
13. Разум как таковой (лат.)
14. становление (нем.)
15. конечная причина; то, ради чего осуществляется действие (лат.)
16. Давид Сешар – образ честного и талантливого предпринимателя из романа Бальзака «Утраченные иллюзии»,  изобретение которого было грабительски присвоено конкурентами.

На главную Мих.Лифшиц Тексты