Мих. Лифшиц

Франческо Гвиччардини

Собрание сочинений в трех томах. Том II. Москва, "Изобразительное искусство",1986, С. 180 - 185.

Некоторые книги трудно отнести к той или другой специальной отрасли «системы наук», определенной рубрике издательского или библиотечного дела. Тем не менее среди этих метисов литературного мира встречаются произведения поистине замечательные. Их не променяешь на сотни томов, принадлежность которых к философии, истории или эстетике горделиво засвидетельствована уже на титульном листе. Правда, недостаточная чистота крови создает для этих произведений лишние затруднения. Почему, например, среди множества классиков, выпускаемых нашими издательствами, не находят себе места такие авторы, как Мандевиль, Фергюсон, Ленге? Вероятно, только потому, что их произведения, по отзывам Маркса, замечательные или даже гениальные, потерялись где-то между ведомствами философии, экономии и литературы.

Издательство «Academia» несколько нарушает эту традицию, выпуская время от времени сочинения, так сказать, неофициальных представителей общественной философии. К ним относится и Франческо Гвиччардини [2]. Его «Заметки о делах политических и гражданских» — это кодекс «оперативного работника» XVI столетия. Гвиччардини принадлежал к тем многосторонним личностям эпохи Возрождения, о которых Энгельс писал: «Что особенно характерно для них, так это то, что они почти все живут в самой гуще интересов своего времени, принимают живое участие в практической борьбе, становятся на сторону той или иной партии и борются кто словом и пером, кто мечом, а кто и тем и другим вместе»[3].

Выдающийся политический деятель, неоднократно представлявший интересы Флоренции в качестве посла и военного комиссара, высший чиновник папского двора, правитель Романьи — Франческо Гвиччардини был прежде всего проницательным наблюдателем нравов своей эпохи. В его исторических сочинениях мы находим живую картину величия и падения итальянской городской культуры XIV— XVI веков. О Гвиччардини можно было бы сказать то же самое, что Карл Розенкранц сказал о Гегеле: это была осенняя натура. Сова Минервы, сумрачная птица мудрости, прошелестела над ним своими серыми крыльями. Гвиччардини не чужд диалектической идеи единства противоположностей, хотя и в ограниченной форме круговорота. Его суждения о человеке уже содержат многое из того, что впоследствии вошло в систему эгоистической морали французских материалистов XVIII века.

«Почти все без исключения действуют под влиянием интереса». Страсти, честолюбие, алчность — вот истинные признаки человеческих поступков. «Кто глух к голосу страсти, тот бездарен»,— пишет Гвиччардини, предвосхищая Гельвеция. Хуже всего мнимо-добродетельные люди, которые пытаются все решать при помощи истин прописной морали. «Великая ошибка говорить о делах человеческих, не делая ни различий, ни оговорок, и рассуждая, так сказать, правилами: ведь почти во всех делах благодаря изменчивости условий существуют различия и исключения, так что нельзя мерить их одной и той же мерой; в книгах эти различия и исключения не записаны, но познанию их должна служить рассудительность».

Все многообразно, относительно, изменчиво. «Человек в своих решениях и поступках всегда сталкивается с одной трудностью, именно: с правдой противоположного. Нет столь совершенного порядка, в котором не скрывался бы беспорядок; нет зла, в котором не было бы добра; нет добра, в котором не заключалось бы зла; отсюда нерешительность многих людей, которых смущает всякое маленькое затруднение. Людей с таким характером называют оглядывающимися, потому что они оглядываются на все. Не следует так поступать, надо взвесить неудобства каждого решения и помнить, что не может быть решения безукоризненного и совершенного со всех сторон». Гвиччардини—скептик, но вместе с тем это натура решительная и твердая. Его «Заметки» с живейшим интересом прочтет не только читатель специфически книжный. В них чувствуется дыхание действительной жизни, полной напряжения и борьбы.

Вводная статья А. К. Дживелегова отличается обычной для ее автора исторической основательностью. Лишь в истолковании взглядов Гвиччардини, кажется мне, исторический смысл несколько изменяет Дживелегову. Дело в том, что с «идеологией» у Гвиччардини далеко неблагополучно. Он относится к флорентийской демократии с таким же проникнутым горечью сомнением, с каким великий пессимист античного мира Гераклит относился к демократии греческих республик. И автор вступительной статьи старается представить Гвиччардини морально дефективным субъектом, насквозь проникнутым узкими интересами своей касты — группы флорентийских «рантьеров».

Он заставляет Гвиччардини впадать в практицизм и вульгарный утилитаризм, проповедовать философию беспринципности и эгоизма. В «пессимистическом» характере мировоззрения Гвиччардини и его аристократических принципах А. К. Дживелегов усматривает аналогию с явлениями современного нам упадка буржуазной культуры.

Ошибка автора вступительной статьи типична и поучительна. В предисловиях к многочисленным изданиям классиков мы постоянно сталкиваемся с подобным упрощением исторического процесса. Нет ничего более легкого, чем составить обвинительный акт против того или другого писателя, жившего за 400 лет до начала пролетарской эры.

Но после того как все обвинения исчерпаны, остается вопрос: для чего издавать этих «реакционеров» и «беспринципных эгоистов»? С этим вопросом А. К. Дживелегов, увы, не справился. Он не сумел раскрыть те положительные элементы в мировоззрении Гвиччардини, которые сохраняют свою ценность и для нас вопреки исторической ограниченности флорентийского историка и политического мыслителя XVI столетия. За неимением лучших аргументов А. К. Дживелегову пришлось оправдывать актуальность своего издания сомнительными, в высшей степени сомнительными аналогиями между Гвиччардини и фашизмом.

Большинство диалектических мыслителей прошлого относились к развитию буржуазной цивилизации и ее необходимым последствиям — формальной свободе частного лица, господству денег — в высшей степени критически. Современные нам реакционные и даже фашистски настроенные писатели широко пользуются этой критикой прогресса, пытаясь изобразить не только Гвиччардини, но и таких людей, как Шекспир, Гегель, Бальзак, своими духовными предками. Значит ли это, что все эти корифеи культуры действительно принадлежат фашизму?

Критиковать реакционные элементы в культуре прошлого, разумеется, необходимо. Но критиковать их нужно не с точки зрения либерального свободолюбия и еще менее того с точки зрения домашней морали. Гвиччардини не жаловал флорентийских демократов. Это верно. Но не все в его отвращении к ним было ошибочно. В доказательство этого приведем одно интересное место из его «Заметок»:

«Не верьте тем, кто так горячо проповедует свободу, ибо почти все они, а может быть, вообще все, думают при этом о частных интересах: опыт же сплошь и рядом показывает, и это, разумеется, так, что если бы они надеялись найти для себя лучшие условия в самовластном государстве, они помчались бы туда на почтовых».

Советский читатель, воспитанный в духе ленинской критики буржуазной демократии, едва ли оставит без внимания это замечательное место. Немало восторженных гимнов в честь свободы и прогресса можно отдать и за следующий афоризм Гвиччардини: «Нельзя править государствами по совести: если вдуматься в их происхождение, то окажется, что все они порождены насилием,— свободны от насилия только республики, да и то лишь в пределах родного города и не дальше. Я не делаю из этого правила исключения для императора, а еще менее для духовенства, которое творит двойное насилие, так как принуждает и светским, и духовным оружием».

Здесь уместно будет вспомнить, что флорентийская демократия была, в сущности, мелкобуржуазной аристократией, так же как античная демократия была артелью рабовладельцев. Паразитический характер расцвета городов, возникавших на народном теле как волдыри, давно известен. Полноправные граждане Флорентийской республики желали лишь справедливого раздела выгод, проистекавших из эксплуатации отсталых территорий. К настоящему народу, крестьянству, подданным они относились с суверенным хамством. Быть может, Гвиччардини имел основание записать: «Лучше быть подданным князя, чем республики. Республики унижают всех под- данных и приобщают к своему величию только собственных граждан».

Правда, за флорентийской демократией при Никколо Каппони и Франческо Кардуччи остается несомненная заслуга. Демократия прижала мужей добрых и мудрых (к ним принадлежал и Гвиччардини), разорила их тяжкой контрибуцией. Это было полезным уроком плебейской диктатуры. Но положительная программа победителей оказалась ничтожна. Гвиччардини с полным основанием видит в уравнительных стремлениях своих противников только зависть мелкой собственности к более крупной. Он ищет способ обуздать всеобщую алчность и борьбу интересов внутри родного города, критикуя не только «чужих», но и «своих». Он одинаково недоволен правлением оптиматов, народным правлением, тиранией. И, в конце концов, единственным выходом является для него древняя утопия «смешанного правления».

Наши историки литературы часто повторяют одну и ту же ошибку. Их мысль все еще слишком связана со старой либеральной схемой истории литературы. Эта схема состоит в абстрактном противопоставлении демократии и аристократии, демократии и диктатуры, прогресса и реакции. Все писатели, у которых можно обнаружить фразеологию свободы и равенства, заносятся в разряд прогрессивных умов, прочие осуждаются как реакционеры и крепостники. Вследствие этого вся история литературы превращается в вольную или невольную апологию буржуазной цивилизации.

Между тем развитие капитализма вовсе не является безусловным прогрессом, и торжество демократии буржуазной над более примитивными историческими формами демократии далеко не во всех отношениях можно считать торжеством народа. В умственном и духовном отношении буржуазная культура точно так же приносит с собой массу противоречий. Во всех этих случаях нельзя рассуждать по схеме — прогрессивное здесь, реакционное там, и чаще всего приходится признать, что бабушка истории надвое сказала.

Без сомнения, в тесном историческом смысле Гвиччардини был приверженцем верхов, врагом демократической революции. Но с точки зрения всемирно-исторической — идеи великого итальянского мыслителя представляли собой шаг вперед на пути к материализму и диалектике, двум могучим орудиям самой глубокой революции, предстоявшей человечеству в будущем. Именно это обстоятельство, а вовсе не сомнительные соображения о том, что Гвиччардини «поможет советскому читателю осмыслить и уяснить моральный и интеллектуальный упадок современной буржуазии» (предисловие, с. 8), оправдывает издание его сочинений на русском языке.
1934

* Опубликовано в «Литературной газете» (1934, 10 июня).
1 Франческо Гвиччардини. Сочинения (М.— Л., 1934).
2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 347.


На главную Мих.Лифшиц Тексты