5.

25 декабря 196...

Милый дедушка, Константин Макарыч!

С новым годом, с новым счастьем! Большое вам спасибо за память. Я только что получил ваше письмо - значит, не загор­дились, не презираете нас, очкариков. Конечно, работа у нас легкая - водить пером - не рубить топором, а все же восточная мудрость гласит: "Чернила ученого и кровь мученика - одно и то же". Вы мне другие примеры укажете, и я с вами спорить не стану, потому что во всяком деле свои паразиты бывают... Но оставим лучше этот сюжет.

Все, что вы пишете о вашем районе, мне очень интересно. Итак, коровы теперь в цене. Пятьсот рублей, конечно, большие деньги, но это хороший знак. Хотят, значит, верить и хотят держать коров. Надежда не оставляет человека. "Надежда - последнее в жизни", - сказал Сократ. А что такое корова для крестьянских детей и что такое она для всей нашей будущей жизни - это я понимаю.

Выходит, что хозяйству нужна вера. Хозяин должен знать, что завтра не будет нового видения. Он должен верить в объективный закон окружающей действительности, который никем не будет подверг нут новым испытаниям в духе субъективизма, как у нас теперь говорят. И верить в этот порядок, без произвола, он дол­жен прочно, как верят в то, что Земля вертится вокруг Солнца, а не покоится на трех китах или на одной черепахе, или, может быть, вообще летит куда-то в тартарары. Иначе каждый предпочтет лучше на боку лежать и лапу сосать - дураков нет.

А вчерась я видел в одной лавке, на окне, крючки продаются прямо с леской и на всякую рыбку, очень стоящие, - даже такой есть, что пудового сома удер­жит. Но человека не удержит, такого крючка нет! Потому что перехитрить мужика нельзя, это известно.

Вот вам, милый дедушка, разберись, что тут действует - моральный фактор или экономический закон? Не верьте тем прощелыгам, которые станут вам говорить, что вы патриархальный, что вы будто похожи на Платона Каратаева, что в голове у вас абстрактный гуманизм и тому подоб­ное. Вы совсем не такой, но, как старый человек, любите, чтобы в хозяйстве была честность. И пусть даже образованный автор пишет, что в деревне теперь не мораль нужна, а материальная заинтересованность - не верьте и этому. Нет, товарищи ученые, конечно, соловья баснями не кормят, без интереса люди работать не будут, но если под материальной заинтересованностью вы понимаете только как бы человека на крючок поддеть - из этого ничего не выйдет. Доверие нужно, мораль, то есть вера в правду. А вне этой веры даже быстродействующая электронная машина бессильна. Не может она так быстро действовать, чтобы ее не успели разворовать по винтику. К тому же теперь машина, как известно, способна учиться. А что вы сделаете, если ее научат, допустим, врать?

Будучи в Риге по своим делам, я спросил шофера такси, зачем у них не только зеленый свет горит, когда машина свободна, но и красный загорается, если она занята. У нас в Москве такая высокая техника еще не известна. Шофер ответил:

- А это для того, чтобы бы не могли

украсть.

- Ну и что, помогает?

- Помогает, как лошади двадцать ка­пель валерьянки.

И он стал весело объяснять мне, что на всякую технику есть управа. Сущность его объяснений, конечно, ускользнула от меня, но я с чувством гражданского возмущения спросил:

- Неужели нельзя ничего придумать?

- Видите ли,- сказал шофер, помедлив, как человек знающий цену своим словам, там, наверху, об этом кто думает? Один человек, ну, три, может быть, десять. А нас тысячи думают.

И я понял, что на почве техники спор общего с частным безнадежен, имен­но потому, что нет ничего на свете силь­нее общего. Это парадокс, но, увы, слишком близкий к реальности, ибо если об­щее занято тем, чтобы украсть, вы не спасетесь. Красная лампочка не поможет и даже наоборот - чем больше контроля и управления, тем свободнее развива­ется человеческая изобретательность в са­мую дурную сторону, тем легче найти лазей­ку в казенном заборе.

Здесь нужно другое. Нужен коллективный разум, общее чувство правды миллионов лю­дей, охваченных добровольной заботой об охране и умножении общественного богатства. Думать же, что они на это не способны и человек по самой своей природе погружен в бесцельный спор между красной лампочкой и своей роковой субъективной волей, призван­ной показывать язык любым канонам всеоб­щего - это, по -моему, самый грязный пережиток старого мира из всех возможных.

Кажется, в этом показывании языка чаще всего состоит то индивидуальное видение, которое уже лет сто занимает важное место в духовной жизни Запада. У нас оно не успело войти в привычку, особенно потому, что все усилия личности от эпохи "Современника" до Ленина были направлены на коренное решение общих задач. Не надо, конечно, все чужое ругать, а понятие все-таки нужно иметь. По мере развития ассоциированного капитала, монополий так называемых, государственного капитализма и всякой "сверхорганизации", в обществе все теснее становится. Так тесно, дедушка, что куренка выпустить некуда. Вот у личности и является отвращение к абсурду всеобщего, желание каноны ломать. Сломал, например, гипсовую статую или, допустим, Джоконде усы пририсовал - смотришь, на душе легче стало, все-таки свое "я" показал. Плевать мне на ваши правила умственного движения, я сам по себе! Как захочу, так и пойду. Благо, за этим полиция не смотрит, и за такое проявление независимости меня даже похвалят и могут хорошие деньги заплатить.

А я скажу, милый дедушка, пусть себе забавляются, для нас это не пойдет, по­тому что малого стоит. У нас дело очень серьезное, отдушина не поможет. Давайте оставим разговор в неопределенном наклонении и опять с практической стороны поглядим.

Представьте себе, милый дедушка, что в колхоз "Луч" прибыла новая высокая техника, сияющая яркими красками по всем правилам современного вкуса. Где будет все это через полгода, если люди, погруженные в свое видение, станут вымещать на машине обиды, вызванные субъективным видением других, более сильных людей? Поставьте хоть сторожа с берданкой - машина погибла. Тяжко смотреть, когда поле, в котором поколения людей видели свою гордость, заброшено, поросло берез­кой. А если под влиянием тех же сил душа человеческая - говоря высоким стилем, который у нас в ходу, - поросла березкой, это лучше? Одни станут вкривь и вкось свое видение показывать, большинство останется равнодушным, о безобразиях будут писать в газете, а Васька слушает да ест.

Не кажется ли вам, что только правда - всеобщая, объективная, братская, правда кипящего общественного подъема может объединить людей, поднять их морально во всем своеобразии каждой индивидуальности на улучшение самого дела? Любого дела - будь это уход за берегами реки, лечение человеческого организма, приведение в порядок запущенных земель или живопись масляными красками. Перед лицом этой единой проблемы идея личного видение бессильна и даже вредна.

Называйте эту проблему моральной, если угодно, хотя, с другой стороны, это проблема экономическая и социальная. Конечно, слово "мораль" нужно понимать не в домашнем или метафизическом смысле, а научно, как понимал его Ленин. Мораль есть сплочение всех трудящихся против паразитов - быть может, самый важный и безусловный вывод из всей истории человечества. Моральный фактор - это обаяние всеобщего, его превосходство над всяким узким интересом в масштабе одной страны или в отношениях между народами. Словом, это "обнимитесь, миллионы", в могучем порыве бетховенской симфонии, это смертельная, до кровавого пота, жажда золотого века у Достоевского, это известное каждому забвение себя в труде или в бою, неуловимое и вместе сильное движение всякой жизни к единому центру. С великой болью начинается это движение и нелегко его удержать от упадка внутренней силы, от засилья других, беспорядочных, мелких движений отдельных частиц. Недаром классики марксизма называли революцию чудом, праздником народов, локомотивом истории.

Праздник проходит, но одни и те же нерешенные задачи повторяются снова, пока наконец, в другой форме, после множества черновых набросков и пере­делок, они не будут решены. Приливы и отливы бывают, но общий процесс не удержать. В этом, очевидно, программа истории, хотя она не заложена в нее мировым духом, а возникает сама, естественно-исторически, "по силе возможности", как любят говорить у нас в деревне, милый дедушка. Поскольку исходные условия даны, или, вернее, сложились, дело пойдет, и на ходу будут возникать новые условия для дальнейшего решения старых задач.

Жаль человеку утраченных возможностей. Вы, может быть, их не оценили, а теперь вспоминаете с радостью и тоской вашу школу, вашу дивизию... Все это ушло, вы были тогда лучше, и все вокруг вас было идеально хорошо, потому что была теплота, была близость. Однако вы опять не замечаете новых возможностей, которые нужно реализовать. Все идеальное неуловимо, и вместе с тем оно постоянно возрождается в новых фор­мах, несмотря на относительность всяко­го сплочения жизни, несмотря на злобу и лицемерие паразитов. Это сплочение может расти, создавая цепную реакцию, расширяя свое магнитное поле, и дело пошло, все на подъеме.

Да, милый дедушка, бывают минуты тяжелые, когда выбора уже нет. Дело сде­лалось - свобода перешла в необходимость, Но пока еще выбор есть - смотри в оба! Здесь наша ответственность, наша субъективная воля замешана.

Я это пишу не зря, любезный Константин Макарыч, а то как бы чего не вышло. Найдется, пожалуй, мудрец и скажет, что диктат действительности вреден, что он означает пассивность субъекта и отказ от изменения мира. Я этих мудрецов знаю, они в диалектике понимают, простите, как ваш блаженной памяти колхозный бык Пилсудский - уставятся в одну точку и ревут. Не доходит до них, или, может быть, только придуриваются, потому что это им выгодно.

Я хотел, милый дедушка, доложить вам, что такое моральный фактор с точки зре­ния современного материализма и особенно в строительстве новой жизни, как об этом писал Ленин. Мне хотелось осветить, по силе возможности, значение нравственного закона в тех его реальных оттенках, часто весьма трагических, которые он принимает в истории. Тут был для вас приготовлен большой выбор цитат из римских историков и Шекспира, не говоря уже о других знаменитых людях. Но боюсь потерять из виду коров, а позади у меня еще движущаяся эстетика, с которой я начал. Давайте, любезный Константин Макарыч, возвращаться на круги своя.

Я лично думаю, что коровам вреден дух субъективного видения у человека. А вы лично как об этом мечтаете? Не пожалейте три копейки, черкните мне на улицу Строителей несколько слов. Впрочем, я заранее знаю ваше мнение. Знаю, что вам не нравится формула "вторжение в жизнь", которой у нас учат детей в самых яслях, ей богу. И вы правы, дедушка. Зачем вторгаться в жизнь, как Чингисхан? Учите лучше, что такие вторжения оставляют за собой одни печные трубы. Особенно вопросы экономики и культуры нельзя решать "нахрапом" - помните, дедушка, эти золотые слова у Ленина? По щучьему велению даже горох не растет - все это будет субъективизм, как пишут в газетах.

Тем и хороша эстетика, милый дедушка, что в ней все видно, как на ладони. По сравнению с ней даже фельетоны и очер­ки содержат нечто академическое. Я много их читал, пока не стало мне грустно. Читал, например, как дородный Иван Степанович построил себе на государственный счет убежище Монрепо, а хитрый Яков Соломонович купил уцененные пальто в Литве и продал их в Ташкенте. Читал о том, что в одной области провели экономию на транспорте и вместо того, чтобы сдавать корма, а потом снова брать их по коммерческой цене у государства, откупились деньгами и не стали возить туда-сюда. Много читал о взятках и других безобразиях - читал, например, что невежды пролезли в кандидаты наук и теперь гребут свою ренту, а серьезный человек, занятый делом на произ­водстве, не может получить степень. Читал, наконец, будто в одном отделении книжного магазина объявлен новый тираж известного автора, а в другом - грудой лежат его сочинения и никто их не берет по самой дешевой цене. Последнего, впрочем, я еще не читал, но в близком будущем сумею прочесть. Ну и что?

Мне, разумеется, интересно знать, как Ивана Степановича будут на весь Советский Союз уговаривать, чтобы он так не делал. Если даже его предупредят или выговор дадут - я согласен. С волнением читаю о судах над жуликами. Но иногда, милый дедушка, и меня сомнение берет: стоит ли много писать о таких безобразиях? Может, правду говорят - это чтение будет вредным, особенно для молодого поколения?

Вот, например, в нашем доме прекрасный лифт, даже с излишеством - весь под орех разделан. К сожалению, не только разделан, но и разрезан. Местные художники так приладились его ножами ре­зать, что в иных местах просто кружево сделалось. Кто знает, может быть, эти художники читали фельетоны и думают. "Если вы, старшие, о себе такую заявку даете, так и мы постараемся!" Но допустим, что я рассуждаю слишком прямолинейно, фельетонов и очерков они не читали, а все-таки отрицать влияние печати нельзя.

Недавно, гуляя по стогнам нашего Юго-Запада, я услышал такую речь:

- Что это у тебя лицо сегодня такое абстрактное? Может, недобрал?

А вчерашний день был воскресенье. Значит, помнят наши районные пьяницы, что на свете есть абстрактная живопись, слыхали об этом, хотя не всякий даже парижанин может похвастать такой информацией. Вот интересный предмет для лингвиста или социолога! Слово "абстрактный" прочно вошло в быт и применяется народными массами в самых различных, весьма неожиданных значениях. А все потому, что печать уже много лет трубит о страшных абстракционистах, так что через эту информацию, говорят, и у нас теперь бородатые молодые гении завелись. Иначе откуда бы им знать? В прежние патриархальные времена никто об этих страстях у нас понятия не имел. Такой был порядок, что ни один заяц с другой стороны не перескочит. Сей же час его, как вы, дедушка:

- Держи, держи...держи! Ах, куцый дьявол!

Но теперь уже не то, другие времена и разговоров много - все рассуждать стали, у каждого свое мнение, а то и два...

Что же в таком случае делать, если очерки и фельетоны о безобразиях необходимы? Мне кажется, что более общие выводы нужно делать и поскорее, время не терпит. Тем хороша эстетика, милый дедушка, что нет в ней этого газетного академизма - выводы близко, вот они, здесь, под рукой.

Какие же это выводы? Надо подумать. Вот послушайте народный рассказ из старой хрестоматии для детей.

Нашел мужик в дупле гнездо лесных пчел. Сделал зарубку на дереве и думает: "Как бы медведь не проведал! Косматый любит сладкое". И придумал такую шутку, Веревку от пояса отвязал, колоду в лесу нашел. Привязывает ее к дереву за оба конца, чтобы она пониже дупла висела, а сам домой пошел.

Вот приходит на запах медведь. Полез - совсем близко мед, только колода мешает. Он ее несильно лапой толкнул, а сам дальше лезет. Опять колода мешает, по голове бьет. Медведь уже в сердцах ее подальше толкнул - она обратно летит. Тут озверел косматый, как махнет ее лапой, а колода трах его по голове и оглушила. Упал медведь, под деревом лежит. Мужик пришел, обухом его совсем убил. "Будет, говорит, мне и шуба, и мед!".

Кто виноват в этой мрачной истории, скажите, дедушка? Ну, конечно, виновата колода - зачем она по голове била. Потом мужик виноват, он хитер, изворотлив. Но, кажется, нельзя совершенно оправдать и медведя. Надо же было ему вступить в нерав­ный поединок с механикой твердых тел!

Если вас не прельщают лавры медведя из хрестоматии для маленьких детей... А зачем это нужно? Если вы хотите достигнуть цели... Ясное дело, хотим. Тогда откройте уши и слушайте внимательно диктат действительности. Кто это сделает - ну, хоть на самую малость и с любыми даже намерениями - тому и достанется мед.

Тут не "созерцательность" какая-нибудь, не преклонение перед объектом, а прямой закон великого мировоззрения, лежащего в основе Октябрьской революции, Самая большая опасность для всякой глубоко народной революции состоит в желании людей попра­вить диктат действительности во имя их революционной воли, государственной целесообразности и всякой пользы. Никто не будет спорить, что стремление к целесообразности - один из главных мотивов челове­ческого действия, а чтобы достигнуть цели, нужно, понятное дело, сильно к ней стремиться. Здесь воля чувствует себя в своем праве, но, по опыту жизни, она должна быть "разумной волей", знающей объективное содержание дела и не только на словах. Иначе самая напористая целесообразность может превратиться в нечто прямо противоположное, то есть станет источником полного беспорядка и бесцельных потерь.

Это верно, что целесообразность выше всяких формальных соображений. Но как же нам узнать, что именно будет целесообразно в данном случае? Этого заранее знать нельзя, и никто вам этого не скажет, без действительного знания объективной истины, незави­симой от человеческих целей. Допустим, вы хотите принести пользу собаке, сказал Маркс. Для этого нужно изучить собачью природу, а не конструировать ее, исходя из принципа пользы. Но как ни понятно все это, ну, прямо из хрестоматии для школьников, есть, стало быть, причины, заставляющие взрослых людей думать, что они хитростью или усилием, организацией или приказом и особенно твердостью воли сумеют любую объективную истину на своей лад повернуть. В частных делах это бывает: "Сумел!", говорят, и все. Победителей не судят. Когда же эта психология по каким-то, тоже объективным причинам, на более широкие дела переходит, то держись и не жалуйся. Хорошо еще, если жив остался, а дело все равно переделывать надо.

Будете вы воробьев истреблять, потому что мешают, - смотрите, как бы не пришлось их опять разводить! Будете кукурузу дуриком сеять или ранний сев в грязь проводить, а которые сомневаются, тем кузькину мать показывать - все это одно к одному. Будете Пушкина и Толстого "с Парохода Современности "сбрасывать; "Растрелли расстреливать", Венеру Милосскую отменять, культурную революцию на китайский лад проводить, или же, наконец, как гоголевский художник Чертков, прыщики замазывать и объективную истину нашей особой правдой исправлять - это все то же самое, опять одно к одному. Дайте же объективной истине немного поды­шать, не надо ее каждый раз новой субъективной мифологией тискать, а то ведь даже земля устанет.

Кстати, о земле. Прочел я как-то в "Литературной газете" очерки под названием "Земля диктует...". Прочел с интересом. Нет, нельзя пожаловаться на отсутствие критической мысли в нашей стране. Очерки самого критического направления, большей частью о сельском хозяйстве, стали у нас почтен­ным, вполне устоявшимся жанром. Но особенно мне понравилось название - земля диктует. Что же она такие диктует, позвольте узнать? По-моему, она диктует ленинизм и ничего другого, видимо, в наши дни продиктовать не может. Кто этот диктат станет выполнять или хотя бы немного с ним считаться, того жизнь не спросит, кем он был раньше и ка­кие у него, может быть, личные цели - все равно он будет с медом. А без этого ни ку­куруза, ни социология ничего не стоят.

Но мы с вами старые оптимисты, милый дедушка, разве не так? Люди могут быть лучше или хуже, они могут увлекаться разной мифологией, могут за своими интересами не видеть дела, не видеть истины и не хо­теть ее, но есть что-то более сильное, чем они. Одним словом - земля диктует. Вот последний источник нашего оптимизма.

Понял это автор очерков, напечатанных в "Литературной газете", как не понять: Но его дело академическое - он очерки пи­шет, и притом о самых важных вещах. Привел несколько фактов - и разводит руками, а большего от него никто не требует, потому что всякому ясно, что сие от него не зависит. Писал бы он эстетику, милый дедушка, тут бы с него стружку сняли!

-Это что еще за диктат земли придумали? Объективизм разводите? А где будет наша воля, субъективный угол зрения, наше видение? Так вы, пожалуй, скажете, что и нас не нужно.

Потому что это эстетика, милый дедушка, а не очерки в газетах писать, здесь все вид­но, как на ладони.

Конечно, бывает и в очерках своя эстетика, свои выводы, жесткие, как боровина для коровы, - невкусно, а есть надо, если хо­чешь жить. Я это понимаю, Константин Макарыч, очень понимаю и всякое честное слово ценю. Но оставим коров и вернемся к нашим критикам.

Впрочем...хотел вернуться, но не могу. Пишу письмо, рука трясется, перо дерет, бумага рвется! Потому что все это меня очень волнует - ведь пишу не кому-нибудь, а на деревню дедушке. Если начну со всякой писаниной разбираться, не будет ли это слишком мелко? Боюсь выйти из образа, как говорят актеры.

Вот только хочу вас поругать, милый дедушка. Зачем вы счетоводу сказали о нашей переписке? Ведь я просил не говорить. Теперь неприятность - дошло до некоторых, и они уже честят меня на всех перекрестках. Придумали, что я обратился к вам через голову нашего коллектива и тем хотел выра­зить неверие в его силы. Пишу, мол, на деревню дедушке, в безнадежность полную. А некоторые доходят до того, будто никакого дедушки на свете нет, и вообще - что вы имели в виду? Если, например, потомство, значит вы жалуетесь на нас, затаились, то есть не верите в нашу правду. И другое всякое дело на распев.

Неправда, дедушка, ей-богу, неправда! Можно ли сомневаться в вашем существо­вании? Вы существуете как объективная реальность, данная нам в ощущении, существуете крепко. Считаться с вашим существо­ванием на сегодняшний день приходится всем, и то ли еще будет. А что касается потомства, то я к нему не обращаюсь, потому что где ему разобрать все наши склоки? Их даже в отделении милиции не разберешь. Притом откладывать все на завтрашний день я не люблю. Нет, надо при жизни увидеть, при своих глазах. Ну, а если даже не доживу, чего-нибудь такого очень хорошего и нужного не увижу, то согласитесь, что это уже вопрос не принципиальный, а технический.

Вот для техники этой, для коронарного кровообращения я и прошу вас лишнего не говорить, Вы сами советуете мне быть осто­рожным, а то как бы движущаяся эстетика... Справедливо, милый дедушка, очень справедливо, Где мне с ней спорить? Вы совершенно верно заметили, что она выдает свои сочинения таким тиражом, как в старое время только венчики для покойников печатали. Значит, имеет себе такую возможность.

Допустим даже, что меня в журнале напечатают. Да что журнал! Газету в районном центре на заборе исполкома прочесть можно, и все прочтут, как меня срамить будут. Нехорошо. Я все это учитываю и по­тому пишу вам мои сомнения только в частном письме.

А в журнал можно что-нибудь определить - например, памфлет против португальского диктатора Салазара. Что мне Салазар сделает? Ничего он мне не сделает. Я у себя дома сижу и надежно прикрыт ракетными войсками маршала Крылова.

Так что не буду я с движущейся эстетикой зуб в зуб ругаться. Только прошу вас - не верьте, если станут про меня и вашего внука Ивана Жукова мнение распускать. Они любят теперь разные слова - "новаторство", "индивидуальность"! Очень либеральные стали... Да, мы с вами, милый дедушка, не либеральные. Не бойтесь, я не стану проводить аналогии с шестидесятыми годами прошлого века. Мне аналогии не нужны - я прямо говорю. Разница между делом и словесностью пустой - это было всегда и будет, доколе род человеческий проявляет себя в хорошем и в дурном.

Пожалейте меня, милый дедушка, сироту несчастную. Смолоду я у сапожника Аляхина приучен к разным художествам, все повидал, но когда начинают слова говорить, тесно на сердце становится. А скука такая, что сказать нельзя. Хотел пешком на деревню бежать, да сапогов подходящих нет.

Пишите, милый дедушка, пишите чаще. Если что не по-вашему - можем еще испра­вить, А я вас не забуду, потому что нет у меня ни отца, ни маменьки - один вы остались.

Спасибо за внимание. Спокойной ночи.


Предыдущая глава

Оглавление