3.

25 октября 196...г.

Милый дедушка, Константин Макарыч! Я живо представляю себе, как в ясный солнечный день вы стоите у ворот правления колхоза "Луч" и, согласно всей литературной традиции, обмениваетесь шутками с женским полом. А в это время местный работник связи, по-старому почтарь, вручает вам мое толстое и нескладное письмо. Вы медленно протираете очки в оловянной оправе и с досадою видите, что я жалуюсь вам на А.Дымшица, который снова хочет завладеть селедочным хвостом и сапожной колодкой для наведения порядка. Помилуйте, да кто же теперь обращает на это внимание? Это все вздор, об этом и думать и писать не стоит. Согласен, милый дедушка, согласен, но погодите, может быть, мы с вами еще дойдем до более серьезных вопросов.

По словами А.Дымшица, мой взгляд приводит к "отрицанию художественной индивидуальности писателя". Чтобы узнать, как надо к ней относиться, я заставил себя прочесть статьи самого А.Дымшица в журнале "Октябрь", где он еще недавно был заместителем главного редактора, Но, увы, надежды мои не оправдались... Я увидел в этих статьях самые заурядные выпады против Э.Казакевича, А.Вознесенского, Б.Окуджавы. "Не самобытно", как говорил Рахметов.

Хотя я, по словам движущейся эстетики, консерватор, мне еще не приходилось принимать участия в таких компаниях. Да, но вы отрицаете право художника на свое особое видение, а Дымшиц его признает! Допустим. Но если во имя видения можно тыкать индивидуальность в морду селедкой, что нам за польза от движущейся эстетики? Движется она или не движется - все едино.

Это не шутка, совсем не шутка, любезный Константин Макарыч. Всякий, кто дал себе труд познакомиться с литературной деятельностью А.Дымшица, знает, что он одновременно за свободу видения и за кузькину мать. Мартин Лютер сказал: "Я здесь стою и не могу иначе". В отличие от Лютера А.Дымшиц здесь стоит, но может и иначе. Он и новатор, и консерватор, он всецело за отражение жизни, но, в предвидении всяких возможностей, заранее отворяет немного свой в а с и с д а с для личного видения.

Если позиция Лютера - это догматизм, то позвольте сказать, что такой догматизм мне больше нравится, чем отсутствие правил. Как вы думаете, милый дедушка, почему Лютер стоял на своем месте и не мог иначе? А вот почему: мне кажется, он был убежден в том, что его точка зрения не просто личное видение мира, а всеобщая объективная и абсолютная истина. Ручаюсь вам головой, что так же было со всеми выдающимися историческими деятелями, мыслителями и художниками прошлого. Никакой движущейся эстетики и прочей бутафории в них не было и следа.

Конечно, Лютер заблуждался, он брал на себя слишком много. Этот сын разбогатевшего рудокопа был крепко сколоченной индивидуаль­ностью. И чем крепче он стоял на своем, тем больше утверждался в своей вере, то есть считал ее истиной в последней инстанции. Нам остается принять его таким, каков он есть - со всеми его высокими и смешными сторонами, с его особым литературным стилем, который оставил, заметный след в истории немецкого языка.

Да, Лютер был сыном своего века, своей страны, своего класса. И, если угодно, если нам так нравится, вы можете сказать, что у него было свое видение мира - ведь он имел даже своего личного черта и всю жизнь сражался с ним один на один. Где ему было понять таких мыслителей, как Эразм! С другой стороны, очень возможно, что простодушие виттенбергского профессора помогло ему на время, в самом начале двадцатых годов шестнадцатого века, стать вождем всего немецкого национального движения. Когда же это движение разделилось на ясно выра­женные классовые потоки, сколько мещанской узости обнаружил Лютер по отношению к восставшим крестьянам!

Отсюда следует, что люди, сильные духом, деятели, как называл их Белинский, склонны придавать своей особой позиции всеобщее значение. И это хорошо, пока уверенность в своей правоте имеет действительное историческое содержание, и это плохо, когда она расходится с объективной истиной. Но если человек с самого начала не претендует на всеобщее содержание своих идей, а хочет только выкроить себе особое видение рядом с другими видениями - это всегда плохо. Релятивизм, как называется эта теория, есть верный признак разброда умов, а где вы видели, чтобы в такой среде рождались сильные индивидуальности?

Мне неловко повторять уроки диалектики, давно, до Маркса, усвоенные самой глубокой и честной общественной мыслью. Если человеку досталось счастье быть индивидуальностью, не раздавленной кованым сапогом чужой власти, не выжатой бесконечным трудом, откуда он черпает свою личную силу? Послушайте Гете: "Что такое я сам? Что я сделал? Я собрал все и воспользовался всем, что видел, слышал и наблюдал. Мои произведения вскормлены тысячами различных индивидов, невеждами и мудрецами, умными и глупыми. Детство, зрелый возраст, старость -все принесли мне свои мысли, свои способности, свои надежды, свою манеру жить; я часто снимал жатву с поля, засеянного дру­гими, мой труд - это труд коллективного существа, и носит оно имя - Гете".

Здесь с нами говорит, положа руку на сердце, один из самых сознательных худож­ников мира - не только оригинальный писа­тель, но и глубокий ум, постоянно изучавший действо творческой силы в самом себе. Для Гете индивидуальность тем более развита и свободна, чем больше она наполнена общественным содержанием. Я привел слова Гете, но с таким же правом можно привести слова Дидро, Бальзака, Пушкина, Белинского и многих других авторитетных лиц - авторитетных по крайней мере для таких консерваторов, как я. Все они полагали, что писатель прежде всего "коллективное существо", воплощение чего-то большего, чем он сам, пророк, способный услышать диктат действительности и, говоря от имени этой силы, а не от лица своей собственной милости, глаголом жечь сердца людей.

Бессмысленные мечтания! - скажет А.Дымшиц и вся его движущаяся эстетика. Дело искусства - заниматься индивидуальным видением мира по специальности, а не соваться в такие дела, где костей не соберешь. Послушайте движущуюся эстетику, и у вас составится представление, что между инди­видуальностью и общественным началом идет постоянный арифметический спор: то личное видение растет, то общество наступает.

-Отдайте мне мое видение!

- Нет, шалишь, так можно дойти до "трактовки с субъективистских позиций". Решение задачи, согласно инструкции А.Дымшица, но­сит умеренно дисциплинарный характер. Немного видения можете получить.

-Отпустите гражданину индивидуальности!

-Ну, а дальше?

-Закрыто на учет.

Теперь прошу, войдите в мое положение. А.Дымшиц, конечно, вооружен дружелюбием до зубов, однако его желание свалить на меня грехи прошлого мне не нравится. Кругом такой множественный разговор в неопределенном наклонении пошел, что могут поверить. Мы лучше знаем спутники Марса, чем нашу собственную историю. Прочтут и скажут: "Все вы хороши!" - или подумают, что А.Дымшиц всегда шел впереди прогресса, а я его... ну, да что говорить!

Движущаяся эстетика пишет, что от меня может пострадать личность писателя и я будто хочу "обеднить наше представление об отношении художника к действительности". Нет, я этого не хочу, и личность от меня не пострадает - здесь чистое недоразумение. Просто мы с движущейся эстетикой говорим на разных языках, а если употребляем одни и те же слова, то думаем при этом о разным понятиях.

А.Дымшиц с возмущением доводит до сведения публики, что я покушаюсь на приусадебные участки в эстетике и даже мыслю забрать у писателя его курнесушек. Конечно, на это пойти нельзя. По мнению А.Дымшица, полное разорение личного хозяйства недопустимо - может выйти "абсурд всеобщности".

Вы правы, сударь, но у меня речь идет о другом. Я говорю о той общественной силе, которая не теснит индивидуальность, а высекает ее, как искру из камня. С моей устаревшей точки зрения, истина, единая и неделимая, при всех ее исторических противоречиях, возбуждает своим безусловным, святым энтузиазмом духовную энергию личности. Гнев рождает поэтов, лихая година будит могучие характеры, бескорыстная преданность "всеобщему" дает людям направление, делает их людьми партии, как Мильтон, бесконечно своеобразными личностями, как Достоевский.

Куда вы денете эти маратовские индивидуальности? Не нужен им ваш отдельный мир с личным видением. Нет, этим людям подай все, им нужна площадь, они хотят всех обратить в свою веру, они тем и велики, что не пойдут мириться с либеральной посредственностью. Даже их глубокие заблуждения /как я старался показать лет тридцать назад/ не только минус. Это отрицательная величина, но величина. Так, в исступленной вере Достоевского виден весь человек, и даже его темные идеи - не просто "особый голос" писателя, а борьба разума против самого себя, обращенная сила демократии. "Если у большого человека есть темный угол, то он особенно темен!" - сказал Гете.

А движущаяся эстетика говорит о другом. У нас теперь в моде "плюрализм", то есть множество истин, и "полифония", то есть множество голосов. Другими словами, есть у тебя жердочка? Вот и хорошо - сиди на ней и пой своим голосом. Всяк сверчок знай свой шесток. Самое главное, чтобы звукопроводности не было - перегородки нужны капитальные. Иначе возникает "абсурд всеобщности".

В этом и состоит основная проблема движущейся эстетики, и вот почему я думаю, что мы говорим с ней на разных языках. Кто тут новатор и кто консерватор - судить не буду, но кажется мне, что эстетика видения старше крепостного права. Отдай кесарево кесарю и устраивайся, как можешь. Сумел - хорошо, да смотри не зарывайся: А.Дымшиц не спит!

Или, может быть, он спит и видит волшебный сон. В тумане мифотворчества встает перед ним идеальный мир, столь фантастический, что сам Пикассо не мог бы его вообразить. Все в этом мире расколото надвое. По одну сторону "всеобщность" в своей серой одежде, состоящая под особым надзором движущейся эстетики, а по другую сторону... боже мой, что там видится! Все так и кипит, свистит, переливается всеми цветами радуги, как на ярмарке. Что такое, по какому случаю? Не пугайтесь. Это население утопии А.Дымшица, каждый по-своему, вроде бурсаков Помяловского, хочет выразить свою индивидуальность и по силе возможности учинить что-нибудь неподобное. То загородку снесут, то на стенe уравнение с двумя неизвестными напишут, ну, и другие всякие пассадобли разделывают. Одним словом, полный "абсурд оригинальности"!

Как тут обойтись без А.Дымшица? Нельзя без него, необходим для порядку. Да вы его не бойтесь, он зря никому худого не сделает - любит, чтобы все было по-хорошему. Пусть каждый гордо несет перед ним свою индивидуальность. Одним словом, можете печь пироги невозбранно, обыватель да яст!

Вы спросите, Константин Макарыч, что же сама индивидуальность об этом думает, как она себя держит? По-разному... Вот, например, в лице В.Непомнящего индивиду­альность просит отеческой ласки, и обращает она свои сиротские взоры не к вам, дедушка, а к самому А.Дымшицу. Обещает ему индивидуальность тереть табак и молиться богу. А если что, говорит, то секи меня, как Сидорову козу.

Недавно был я в гостях у моего старого друга Ивана Жукова. Он теперь работает по геологической части. Долго жил на Севере, приобрел там новую специальность, вернулся и много успел. Мы часто беседуем с ним на разные ведущие темы, не об искусстве, конечно. Но тут мне хотелось проверить себя, и вышел у нас такой разговор:

- Ходят слухи, что в искусстве важнее всего субъективное видение мира или "человеческое присутствие". Говорят, теперь эта штука считается последним словом марксизма. Даже А.Дымшиц зашатался. Он, конечно, так далеко не идет, но за "видение" стоит горой. Что ты об этом думаешь?

- А мне все это до лампочки. Нам с тобой что нужно? Нам правда нужна - самая полная и всеобщая, а не закрытая, персональная или участковая. Правда для всех, не для особого пользования и по возможности без всякого "присутствия". Надоела эта правда с чьим-то обязательным присутствием. На вот, прочти у Ленина: "Не надо обольщать себя неправдой. Это вредно. Это - главный источник нашего бюрократизма".

- Ну, о правде теперь все говорят. Кто против нее?

- Говорят, но с оговорками, и оговорки эти давно начались. Было уже основание для беспокойства, когда Ленин в 1922 году писал о неправде обольщающей. А за год до этого он, тоже не без намерения, сказал в своей речи на пленуме Московского Совета:

"Мы в 1920 году предложили польским помещикам и буржуазии мир на условиях, более для них выгодных, чем те, которые они имеют сейчас. Они тут получили урок, и весь мир получил урок, которого никто раньше не ожидал. Когда мы говорим о своем положении, мы говорим правду, мы скорее преувеличиваем немного в худшую сторону, Мы в апреле 1920 года говорили : транспорт падает, продовольствия нет. Писали это открыто в своих газетах, говорили на тысячных собраниях в лучших залах Москвы и Петрограда. Шпионы Европы спешили это послать по телеграфу, а там потирали руки: "Валяйте, поляки, видите, как у них плохо, мы их сейчас раздавим", а мы говорили правду, иногда преу­величивая в худшую сторону. Пускай рабочие и крестьяне знают, что трудности не кончены. И когда польская армия под присмотром французских, английских и других специалистов-инструкторов, на их капиталы, с их амуницией пошла, она была разбита, И теперь, когда мы говорили, что у нас плохо, когда наши послы шлют сообщения, что во всей буржуазной прессе печатается: "Конец Советской власти", когда даже Чернов сказал, что она несомненно падет, - тогда мы говорим: "Кричите, сколько влезет, на то свобода печати на капиталистические деньги: этой свободы у вас сколько угодно, а мы нисколько не будем бояться печальную правду говорить. Да, в эту весну положение опять ухудшилось, и теперь наши газеты полны признания того, что положение плохо. А попробуйте, тамошние капиталисты, меньшевики, эсеры, семеновцы или как они там называются, попробуйте на этом что-нибудь заработать, полетите еще хуже, дальше и глубже."

Я привожу эти слова, ибо многие даже искренне думают, что для победы в любом деле, в политике или в искусстве, правду нужно особым образом препарировать, прибавить, как говорил Виктор Гюго, к правде величия, что ли. А тут еще европейские шпионы шлют сообщения по телеграфу -значит, правда может повредить. Я слышал, спросили раз фельдмаршала Мольтке, как надо писать историю франко-прусской войны. "Пишите, - говорит, - правду, но не всю правду". У него было такое представление, что из всей правды нужно вычесть некую величину, равную прусскому видению, а не то как бы воинский дух не уронить и госу­дарству вреда не принести.

Так и у нас многие рассуждают, только делятся они на две категории: одни требуют, чтобы правда была приготовлена под соу­сом целесообразности, а другим подай на гарнир больше личности. Но я за них не беспокоюсь - помирятся, разделят между собой "человеческое присутствие". Я о себе думаю. При такой заботе о моем духовном питании и при такой диете, состоящей в основном из пищеконцентратов, желудок может потерять способность к нормальной службе и не справится с малейшей инфекцией. Что я тогда делать буду? Слишком много врачей, батенька, и у каждого свое видение. Дайте самому разобраться.

- А не выйдет ли у нас при такой постановке вопроса "обеднение наших представлений об отношении художника к действительности"? Скажут, пожалуй, что мы с тобой упрощаем.

- Этого я не боюсь. Кому нужны слова, а не мысли, кто хочет казаться смелым без всяких затрат или по сниженным ценам, тот будет, конечно, задет в своем уважении к себе. Но думаю, что теорию видения можно изложить в самых простых словах. Вообще научные термины хороши на своем месте, а там, где можно без них обойтись, лучше обойтись. Знаешь ли ты, что такое сорокапроцентный раствор этилового спирта в воде? Держу пари, что не знаешь. Между тем это просто водка. Так и надо говорить, если хочешь, чтобы тебя поняло обыкновенное человечество.

В конце концов что такое "видение", согласно всем его разнообразным, но всегда двусмысленным версиям? Это ограничитель к истине. Такие ограничители были известны и раньше. Теперь вот новую инс­танцию прибавили - художественную индивидуальность. Еще кто-то будет мне просеивать истину через свое решето.

- Однако существует общее мнение, что художник воспринимает мир сквозь призму своей индивидуальности. Разве эта ин­дивидуальность не интересует тебя в художественном произведении?

Вместо ответа мой собеседник прочел мне стихотворение Пушкина "Если жизнь тебя обманет..."

- Вот тысячу раз читаю эти строки - и все мне кажется, что это я сам сказал, а не другой человек, пусть очень своеобразный, с которым мне интересно было познакомиться. Интерес у чужому своеобразию у меня есть, но похоже на то, что этот интерес не задевает самое важное в искус­стве. Насчет "призмы" я сейчас толковать не буду, тут вопрос более сложный, чем может показаться с первого взгляда. Но даже если признать, что "призма" есть, то она возникает помимо нашего желания и нам о ней беспокоиться нечего. Сильная индивидуальность идет прямо к цели, и получается оригинально, а слабая дрожит за свою "призму" и старается ее культивировать, но выходит манерность. Если же бывает такой парадокс, что на почве культа собственной призмы" возникает что - то значительное, то и здесь решающее слово за историческим содержанием, ибо оно временами такие кривые выписывает, что заранее угадать нельзя. И все же во всяком деле конкретные осложнения не могут остановить действие основного принципа.

Итак, на твой вопрос, интересует ли меня индивидуальность художника в его произведении, я отвечу: смотря какая индивидуальность! Если она наполнена действительным, важным для всех содержа­нием, я готов перед ней на колени стать, ну, а если внутри труха, что тогда? Ясно что дело здесь не в отдельном лице, а в той полноте, которая действует, как электрический заряд. Она-то и создает настоящую индивидуальность, способную подняться над уровнем статистические средней величины. И тогда все это мне интересно, очень интересно, потому что умно, глубоко, прекрасно, характерно - ну, словом, что-то есть. А если вам нужна личность сама по себе в своей совершенной отдельности, - так это будет Голядкин, мелкий чиновник из "человеческого присутствия". Маленький, скверный прыщ, а глядит в Наполеоны. Еще спрашивает, откуда культ личности взялся! Помнишь, у Генриха Манна один собачий мещанин выведен, как две капли воды похожий на Вильгельма II с усищами?

Но я все не успокаивался. Цепочка привычных фраз всплывала в моей голове, за ними двигались плотные множества хо­дячих представлений. Все это было похоже на моторизованную колонну, способную подавить всякое сопротивление.

- Ну, а творческая активность, художественное видение?

- Пусть мне сначала скажут, что это такое. Видеть "вещи как они есть" - это хорошо, очень хорошо, это черта подлинного таланта. Но, по-моему, твои мудрецы хотят сказать, что творческая активность устраивает свои дела за счет объектив­ной истины и общей правды. Берет себе лучшую часть, а всему остальному населению выдает полезную ложь. Нет, мне это не нравится.

Похоже на то, что видение стало как бы невидением, потому что ценится здесь не верность глаза или чувство прекрасного, а особый род слепоты, уклонения от видимых форм. Я знаю, что безусловного видения нет, исторические условия создают разные зрительные аберрации. Из этого даже такие тонкости получаются, что очень занятно, как милый взгляд близорукой женщины. Но пусть об этом сама история заботится, пусть создает печать времени, причуды зрения - за ней дело не станет. А наше дело близорукость лечить. И чем больше будем лечить, тем тоньше, благо -роднее, богаче, как живая личность, будет эффект.

Если же кто-нибудь хочет создать себе искусственную близорукость, чтобы не получилось копирования и фотографирования, по-моему, выйдет ложь. Я, конечно, не беру здесь редкие случаи, промежуточные и переходные формы - всякое бывает,- но закон есть закон. По-моему, никакое копирование не страшно при отсутствии базарных соображений. Вот у братьев Ван-Эйк самое тщательное копирование медной лампы - это высокая поэзия. Достоевский говорит о процентах, по гривне в месяц с рубля, и вы чувствуете себя на краю страшной бездны. А ложь мне хоть сахаром обсыпь, назови ее хоть видением, или романтикой, или другим еще более дерзостным словом - все равно это будет вздор, соска для либеральных младенцев, нас воз­вышающий обман.

Да возвышающий ли? По-моему, возвышает только честное знание действитель­ности, а ложь во спасение не сочиняйте, напрасно будете портить бумагу. Не хочу я такого спасения, у нас от него до сих пор бока болят. Дайте мне достоверные факты и считайте меня неспособным к пониманию искусства. Мне все равно.

- Так-то оно так, но где же будет субъективный фактор, воля художника, его идеал?

- Тут все это будет. Если под именем субъективности мы понимаем незауряд­ную силу общественного чувства, преданность лучшим идеям времени, отвращение ко всякому социальному и национальному унижению, неотступную мысль о том, что существуют люди, за которых некому заступиться,- тогда не о чем спорить. Такое "видение" я признаю, и каждому настоя­щему художнику его не занимать. Отсюда даже своеобразие художественной формы растет, как язык Толстого вырос из его желания смотреть на мир глазами простого человека, рассуждающего о своих делах без вранья.

Так изложил мне суть дела ваш внук Иван Жуков. Он сказал еще в тот вечер, что словам не верит. На словах А.Дымшиц - защитник вольности и прав, а на деле? На деле он защищает писателя от попытки выразить свою личность более широко и полно. Ибо самое важное право личности -это право предлагать посредством слов или поступков, научных понятий или образов решение общих задач. Отнимите у писателя это право под предлогом ограждения его от "абсурда всеобщности" - вы отнимите у него все.

Мы с И.Жуковым не покушаемся на права личности, указанные в советских законах, не тесним ее в угол, а напротив, хотим, чтоб личность вышла на широкий простор и прежде всего, чтобы она видела "вещи, как они есть", то есть знала истину и говорила ее в любой, самой индивидуальной, самой сказочной форме, но истину а не сказку для маленьких детей. Ибо сказка может быть истиной, но истина - это не сказка. Нет, истина существует. И когда люди смеются над ней, когда они думают, что все можно сделать, купить, организовать, наполнив головы большинства любой мифологией, она вдруг появляется на сцене с неожиданной стороны и доказы­вает им свое существование самым беспощадным образом. Мы-то с вами, дедушка, знаем, почем стоят эти уклоны в области чистого видения...

А насчет правды хорошо сказал Лютер, тот самый, что стоял на своем и не мог иначе: "Вино - это сила, власть сильнее, женщина еще сильнее, но правда сильнее всех". Да, правда сильна, только силу ее люди обыкновенно постигают задним числом, когда жизнь уже начинает их креп­ко щелкать по голове, а до тех пор она кажется им совсем незначительной величиной.

Однако длинное у меня вышло письмо. Вы его, пожалуй, сразу не прочтете, при­дется оставить на вечер. Вот когда достанется мне за мелкий и неразборчивый почерк! У нас, бывало, один комиссар, если получит из части такое донесение, сейчас резолюцию чертит: "В следующий раз шлите очки".

Вы-то, дедушка, видите хорошо, ничего не скажешь. По-моему, Антон Павлович Чехов, хотя он и классик, а классикам, говорят, все позволено, должен был воздержаться от искажения вашего положительного образа. Зачем приписывать вам пьяные глаза и обзывать старикашкой? Какое-то здесь снижение получается, приземление лишнее, одним словом - герой с червоточиной. С нашей точки зрения, этого не может быть. Пьете вы ни много, ни мало, а сколько поставят. Читаете в очках не потому, что глаза плохи, а потому, что руки коротки. Вот если бы на месте Чехова был В.Непомнящий, он сумел бы увидеть настоящую правду, ту правду, которая не тождественна с фотографированием и копированием, не впадает в абсурд всеобщего, а является правдой нашего видения.

Скажите, где мне добыть немного творческой индивидуальности ? Есть у меня желание отразить без всякого объек­тивизма тихий вечер в колхозе "Луч". Окончив свои трудовые дела, сидите вы, милый дедушка, на печи, свесив босые ноги и читаете мое письмо колхозным стряпухам. Около печи ходит Вьюн и вертит хвостом.

А в теории вертеть хвостом нельзя, в этом ее проклятая особенность. Или вернее, можно, если нравится, но для самой теории от этого пажить невелика.

Как-нибудь в другой раз я расскажу вам о новаторах и консерваторах более подробно - одним словом, все, что я о них думаю. А пока прощаюсь с вами, милый дедушка, спешу заклеить конверт и несу его на почту.

Лети с приветом, вернись с ответом!



Предыдущая глава

Оглавление

Следующая глава