1.

Милый дедушка, Константин Макарыч!

Вы, конечно, у себя в колхозе "Луч" повысили свои культурные потребности и следите за литературой. Мне не нужно объяснять Вам, что такое эпистолярный жанр. Вы читали "Письма об эстетическом воспитании", вам знакомы " Письма к Луцилию", "Письма к Серене" и " Письма к тетеньке".

Часто письма бывают адресованы кому-нибудь, но не всегда. Бывают исключения. Иногда пишется только адрес отправителя, например- "Письма с мельницы" или "Переписка из двух углов". Вам известны также письма, отличающиеся по месту доставки,- таков обширный раздел донесений в управу благочиния, большей частью не опубликованных. Наконец, бывают просто " Письма без адреса".

Но еще не было, кажется, писем на деревню дедушке, за исключением одного-единственного письма, принадлежащего перу Ваньки Жукова.

Милый дедушка ! Пишет вам приятель Ваньки Жукова, отданный вместе с ним в науку сапожнику Аляхину. Какая это была наука - сами знаете. Жизнь моя при хозяине в точности описана вашим внуком, и как нам попадало шпандырем или колодкой по голове - все верно. Кажется, от такого учения можно ума решиться, но мы с И.Жуковым проявили некоторую стойкость. Нашим правилом был девиз французского министра Кольбера "рrоrеgе saepe, pro patria semper" или, по-русски, служу сапожному делу, а не сапожнику.

Увы, всякое знание стоит дорого. Часто мы с Иваном Жуковым вспоминаем уро­ки жизни. Но теперь у нас совсем не то - верьте честному слову. Все идет вперед, и новое творчество зреет, как ветвистая пшеница. А Москва город большой. Дома все высокие, лошадей совсем нет, одни машины, собак много, но их выводят на двор только четыре раза в день. А в мясных лавках и тетерева, и рябцы, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то сидельцы не сказывают.

Милый дедушка, Константин Макарыч! Вы, конечно, читаете французский журнал "Решерш энтернасьональ а ла люмьер дю марксисм". Если у вас есть под руками специальный номер этого журнала, посвященный эстетике, обратите внимание на вступительную статью Андре Жиссельбрехта. В ней можно прочесть, что взгляды вашего покорного слуги "подвергались преследованию во время культа личности"/ № 38, 1963,стр.14/.

Не будем говорить, хорошо это или плохо, - только прошу вас заметить, что автор этой вступительной статьи принадлежит к числу новаторов в области марксизма. Речь идет о направлении, очень заметном в настоящее время. Оно простирает свое влияние от Парижа до Вены, если не дальше. Я не буду сейчас рассматривать взгляды представителей нового направления в марксизме и пока ничего не скажу о той критике, которую встречает на своем пути их далеко идущее новаторство. Все это мне, конечно, не нравится, но тем более, милый дедушка, тем более... Андре Жиссельбрехт не считает меня догматиком, даже наоборот. Ну,спасибо, от сердца отлегло.

Вы понимаете, что я привожу эту информацию не для того, чтобы придать себе больше веса, - вот, дескать, меня и фран­цузы помнят. В наше время, богатое техническими возможностями и озаренное, так сказать, гигантскими вспышками магния, только очень наивный человек может гнаться за лаврами. Представьте себе, что я получил допуск в храм славы и сама "Литературная газета" печатает сводки о моих творческих замыслах. Ну и что? Мне все равно будет еще далеко до вратаря Яшина. Все относительно на этом свете.

Итак, прошу вас принять свидетельство Андре Жиссельбрехта. Мой свидетель живет на берегах Сены, а это далеко от нас. Из такого далека можно что-нибудь не заметить, - значит, для большей достоверности нужно сравнить его слова с показаниями других свидетелей. Так и сделаем. Лучше всего взять статью А.Дымшица "Движущаяся эстетика и капризы воображения", помещенную в "Литературной газете" 3 ноября 1964 года. Эта статья, написанная по известной схеме, дает полную картину хорошего и дурного в нашей движущейся эстетике.

Тут мы находим составленную с большим знанием дела так называемую обойму, то есть список авторов первой гильдии. А.Дымшиц заверяет читателя, что эти авторы создали труды, "основанные на строгих научных предпосылках" или "крепкой связи критических суждений и оценок с научными принципами и знаниями, исключающими возможности субъективистского произвола".

Изучив фамилии, вошедшие в список А.Дымшица, числом восемь, мы видим, что в этом перечне нет ни одного лица, кото­рое не занимало бы в литературном мире важной должности или по крайней мере не приближалось к ней. Разумеется, это положение они занимают не зря - заслуги должны быть вознаграждаемы. Но, так или иначе, список А.Дымшица составлен по принципу чин чина почитай. Беру на себя смелость голосовать за некоторое расширение этого списка, так как в нем можно заметить досадные пропуски. Почему, например, нет самого А. Дымшица? Со всех точек зрения ему положено здесь быть. Но А.Дымшиц - человек скромный, и лишь по той уверенности, с которой он хлопает по плечу полных генералов, можно заключить, что сам автор "Движущейся эстетики" тоже не промах.

Покончив с положительной стороной, А.Дымшиц переходит к отрицательной. Ему нужно разобрать для общего сведения несколько дурных примеров. И здесь среди бракоделов, мешающих прогрессивному движению эстетики, я со стыдом вижу мою фамилию. Я вижу ее на первом месте в числе отверженных, коим недоступна наука, ибо "капризы воображения" влекут их на ложный путь.

Однако послушайте самого А.Дымшица, позвольте зачитать его приветствие в мой адрес: "Статья молодого критика В.Непомнящего "Абсурд оригинальности" или "абсурд всеобщности"?" /журнал "Вопросы литературы" № 8/ - явление совсем другого рода. Это статья теоретическая и полемичес­кая, то, что немцы называют "штрейтшрифт". Она невелика по объему, но весьма принципиальна по содержанию. Дело идет о понятии художественного видения - о понятии, которым иные литературоведы злоупотребляют самым беспардонным образом, трактуя его с субъективистских позиций, о понятии, которое, однако, не следует вместе с тем зачеркивать начисто, как это попытался сделать в одной из своих статей М.Лифшиц. В.Непомнящий убедительно доказал эстетическую консервативность суждения М.Лифшица на сей счет. Он доказал, что такой подход в сущности отрицает художествен­ную индивидуальность писателя, обедняет наши представления об отношении художни­ка к действительности. Статья В.Непомня­щего вносит ясность в серьезный вопрос".

Подумайте, милый дедушка, как тонко и дружелюбно стали писать! Я помню обвинения почище, чем "эстетическая консервативность", например - проповедь реакционного мировоззрения, отказ от классового анализа, защита термидора и так далее в том же духе, если не хуже. А теперь? Не сказано даже, что я догматик, - это было бы уже наклеивание ярлыков. Просто "консерватор". Не дошел, так сказать, до более творческого и современного развития мысли.

Только слово попытался мне не нравится. Какая-то половинчатость в нем слышится. Почему не пробрался? Ведь это, милый дедушка, то же самое, только разведенное сиропом.

У нас теперь не принято произносить грубые слова и нельзя бить чем попадя. Вот почему А.Дымшиц находит возможным ограничиться легким взысканием. Он осуждает меня за эстетический консерватизм, отсутст­вие чувства нового. И не один А.Дымшиц стоит на страже новаторства. По поводу высказанного мною сомнения в том, что модное слово "видение" уместно в научном языке марксизма, поднялась буря - конечно, в стакане воды. Пять или шесть докторов и один член-корреспондент Академии наук, выступая в защиту обиженного мною В.Разумного, ссы­лаются на то, что "видение" указано в словаре Ожегова. На страницах специальных жур­налов тема "видения" служит предметом галантных дискуссий в стиле Ватто. "Литературная газета" /от 25 мая 1965 года/ стыдит меня за попытку лишить слово "видение" права переписки и вообще послать его, куда Макар телят не гонял. Одним словом, поднялось на ноги целое сословие.

Ответствуй, безумный, каких ради грех

Побил еси добрых и сильных?

Вот так живет человек на свете и не знает своего настоящего места в жизни. Легко сказать: "Познай самого себя" - не так легко это сделать! Кто ближе к истине - А.Жиссельбрехт или А.Дымшиц? Кто вы такой, гражданин,- инквизитор или еретик? А может быть, ни тот, ни другой - может быть, мы с вами, милый дедушка, идем своей дорогой, а движущаяся эстетика скачет быстро и кру­жит по сторонам. Сюжет фантастический! Мне кажется, что без Кафки здесь не разберешься.

Из статьи А.Дымшица я, слава богу, узнал, что В.Непомнящий - "молодой критик". Признаться, не люблю таких сообщений в печати. По-моему, это незаконная смесь литературы и досье. Пусть отдел кадров занимается возрастом В.Непомнящего и другими пунктами его анкеты, мне до этого дела нет. Если ты слишком молод, то есть еще не созрел, то не пиши. А если за молодость В.Непомнящему полагается премия как бы за выслугу лет, только с другой стороны, то опять же все эти штатные дела не касаются литературы. Да и что за разделение такое? Мой друг Иван Жуков много всего человеческого, слишком человеческого пережил, однако в смысле ясности мысли и общественной энергии он моложе других. Ще добры зубы, що кисель едять ! Больше всего на свете, милый дедушка, старит человека пошлость.

А.Дымшиц не сообщает свой собственный возраст, но мы замечаем, что он уже мемуары пишет, - значит, возраст не маленький. Помнится, я видел его фамилию на страницах "Литературной газеты" еще в тридцатых годах. Вот, например, когда эпидемия мнимого "классового анализа" исчерпала себя, сделалась мода на точную науку, изучающую факты и только факты. В то время многие писали о водяных знаках на старой бумаге с такой же важностью, как теперь пишут о видении. Это я, разумеется, не в укор настоящей текстологии говорю, очень необходимой на своем месте и достойной самого высокого уважения. Я говорю о бутафории. А.Дымшиц тоже увлекся работой в архивах и даже сделал одно важное открытие. В архиве поэта Надсона он нашел стихи, знакомые каждому ученику средней школы,- одним словом, это были некра­совские "Коробейники", переписанные рукою Надсона. Исследователь принял эти стихи за неизвестное произведение самого Надсона и опубликовал их со всей, как говорится, научной акрибией. Не знаю, описывал ли он цвет бумаги и водяные знаки на ней, помню только, что покойный В.Александров высмеял эту подделку научного исследования в той же "Литературной газете"/№6/713, 1938 г./.

Что же отсюда следует? Дело, конечно, не в ошибке, хотя и грубой. Ошибки бывают у каждого, ибо это свойство человеческого рода, и вспоминать о них больше одного раза не следует. Но такие ошибки часто бывают наказанием за поддельные интересы, идеи и чувства, а это уже другая статья. Природа дела не терпит бутафории, она говорит - мне отмщение и аз воздам. Что касается движущейся эстетики, то, сколько я помню, в ней всегда было много бутафории. Вот так же, милый дедушка, как в прежнее время у вас на окне кооперации большой кусок сала лежал - красиво раскрашен, однако не угрызешь.

Под именем движущейся эстетики я имею в виду явление, а не отдельных лиц. Которые лично в этом письме упомянуты, то исключительно потому, что сами просили. А вообще я все лично давно забыл, и теперь мне каждый - друг, товарищ и брат, если, конечно, он не Каин на сегодняшний день. Так что все это условность, не сомневайтесь, тем более, что условность теперь в моде. И вы условность, милый дедушка, а как посмотришь с холодным вниманием вокруг, то и я сам тоже условность.

Еще прошу вас иметь в виду, что Белинский здесь ни при чем. Он не мог предви­деть, что его дочь, движущаяся эстетика, попадет в плохую компанию и станет облегченного поведения. С этим делом, конечно, вопрос более серьезный, может быть, общественный или исторический. Век двадцатый оказался не только железным - в наше время все из пластмассы делают, и такая фабрикация разных духовных изделий из этого материала происходит, что беда. Мир, в котором мы жи­вем, не отгорожен от общих течений в человеческом океане, хотя у него свои законы. Во всяком случае факт остается фактом: есть бутафорская наука, есть бутафорская ортодоксия, ну и бутафорское новаторства, конечно. От них же много дурного на свете произошло.

Кроме того, вы видите, милый дедушка, что не только мои слабые опыты, но и труды А.Дымшица подвергались гонениям, так что само по себе это еще ничего не значит. Конечно, "несчастье священно", по словам Сенеки, и мы склонны сочувствовать оскорбленным и униженным, а все же главный вопрос за что? Если ваши идеи хороши, и вы, насколько это возможно в человеческой шкуре , не бойтесь для себя ни битья, ни бритья, ни горячего укропу - это одно, а если эти идеи хороши только потому, что они подвергались гонениям, то выходит, что добро живет на шаромыжку, как сказал черт Ивану Карамазову. Однако наша добродетель не хочет жить на шаромыжку. В этике Аристотеля есть даже специальный порок-аоргесия, то есть равнодушие к тому, что нужно преследовать. "У тебя нет желчи, сжигающей печень", - сказал великий гречес­кий лирик Алкей, и это были слова презрения Конечно, из общественного гнева тоже может вырасти безобразие, как из всего на свете, но почему и когда - это уже нужно отдельно разбирать.

Во всяком случае, милый дедушка, манная каша не наш идеал, а если я о чем-нибудь жалею, то лишь о том, что таких статей, как статья В.Александрова, появлялось мало, а таким, как статья А.Дымшица, в разных, конечно, жанрах, была широкая улица. Но это просто факт, реальное отношение сил, больше ничего. Конечно жаль, что поле боя надолго осталось за движущейся эстетикой, а чего ей удалось достигнуть в смысле авторитета марксистской научной теории и в смысле воспитания читающей публики-сами знаете.

Однако зачем я это пишу? Объясните причину важности, коротко! Да, милый дедуш­ка, значение того, что человек пишет, зави­сит в первую очередь от его предмета, а я вас в такой микромир увлекаю, что даже стыдно. С другой стороны, микромир таит в себе большие возможности, только нужно рассматривать все это в ансамбле, как говорят ученые. По правде сказать, явления движущейся эстетики интересуют меня. Они интересны в своем стихийном или, по выражению Герцена, гуртовом значении. Так статистика изучает кривую несчастных слу­чаев в летние месяцы. Не заняться ли ей изучением новых попыток исправить марксизм при помощи теории "видения"? За последнее время количество штрейтшрифтов и многих других сочинений во славу этой теории растет, как потомство мухи дрозофилы.

Что тут происходит? Нам интересно, дедушка, знать: куда идет движущаяся эстетика? Это интересно, потому что кривая ее движения отражает в последнем счете более реальные процессы. Ведь мы с вами, любезный Константин Макарыч, принадлежим к той школе, которая полагает, что всякая идея, даже самая завиральная, имеет свою модель в реальном мире.

Дайте мне пример, и я вам все объясню. Искать далеко не надо - возьмем для примера Алену, которой Ванька Жуков в своем историческом письме поклоны шлет. Сама того не зная, поразила она его детское воображение. И стоит того! Собою видная, чернявая такая - худая, правда, но тяглая. В каких она теперь годах, я лично не скажу, неловко по отношению к даме, и условность тоже надо соблюдать. Однако есть слух, что тетя Лена до сих пор лучшей дояркой считается.

Сколько у ней коров? Ну, десять -двенадцать, больше не возьмет. И от них она литров сто с лишним или, допустим, двести надаивает. Так и пишите - двести литров. Это называется, милый дедушка, отражение действительности. Теория отра­жения возникла в глубокой древности, зачатки ее имеются еще у Демокрита. Но я вас историей философии мучить не буду, а если надо - спросите у В.Непомнящего. Он у нас образованный /слово "теория" древнегреческими буквами пишет/.

Итак, отразили - двести листов. Но мы с вами, дедушка, не можем остаться равнодушными к этому факту, верно? У нас есть свое отношение к нему, своя субъек­тивная позиция, свой особый взгляд на окружающую действительность. Ведь мы не созерцатели какие-нибудь или объективис­ты метафизические, которые только объясняют мир, а наше дело его изменять. Вот это уже немного ближе к тому, что называется "видением". И так как у нас свое видение завелось, то мы не можем теперь просто отражать, иначе это будет фотог­рафическое копирование действительности, и только. Что же нам делать? Как нам свое назначение оправдать? Задача.

А что, если Алене еще литров сто приписать или, скажем, воды наболтать - все равно в одну цистерну сливают? Надо поддержать хорошую производственницу! Но это, дедушка, нельзя, это будет грубая лакировка, а мы лучше так сделаем - отберем у ней тех коров, кото­рые тугосисие или малоудойные, башкирской, что ли, породы, и другим женщинам раздадим, а ей получше оставим. Вот она у нас и пойдет и может даже в большие передовики сельскохозяйственного производства выйти. Не знаю, дедушка, что у вас теперь, а в былое время так часто бывало - о чем говорить.

Да мы тут, собственно, ничего плохого не сделали. Отражение действительности в порядке, пропущено только через нашу, субъективную призму - вот и все. Не можем мы Алену как индивидуальность упрощать, тем более она наш человек.

Вы скажете, что другие доярки ворчать будут. Однако, допустим такой случай, что в соседних колхозах и в самом районном центре об этой призме никто ничего, или сквозь пальцы смотрят, которые им тоже призму заменяют. А своим дояркам они говорят: "Женщины! Значит, можно такие высокие показатели давать? Равняйтесь на тетю Лену из колхоза "Луч"!" А из другой области наша Алена Захватаева выглядит уже прямо звездой экрана, вся в голубом сиянии. И так, может быть, самые критические реалисты в Аленино чудо поверят, и через это повсюду удои повысятся. Значит, мы не зря сквозь призму смотрели - полезное дело вышло. Слышали вы, дедушка, что такое мифотворчество? Неужели еще не дошло до колхоза "Луч"? Вот что значит недостаток культуры на местах! А у нас об этом уже в литературных журналах пишут.

Теперь давайте разберем, что более главное - отражение или видение? Тут даже вопроса не может быть, Конечно, отражение необходимо - оно нас кормит, сырой материал дает. Однако само по себе, как французы говорят, это пока еще только "искусство пожарников", или, по-нашему, натурализм. Ясное дело, что важнее всего субъективное начало, а простое отражение действительности должно его последние видения изучать и в постоянной перестройке находится.

И вот, милый дедушка, когда я читаю на страницах зарубежных журналов, самых прогрессивных, конечно, что необходимо нашу картину мира по-своему видеть, а то останешься немытым догматиком, то я смеюсь, потому что все это нам давно известно и всегда большое и слишком большое применение имело. Разумеется, в подобном взгляде бывают, разные оттенки. Иногда, например, самое произвольное "видение" называется "отражением действительности". Вспомните прежние времена, когда повседневная жизнь в колхозе "Луч" отражалась на экране в виде длинного ряда пиров, да еще каких!

Кругом ходил златой бокал.

Огромный стол трещал от брашен.

Тоже и в романах много всякого "видения" прибавляли.

Некоторые, однако, считают, что в те времена было еще слишком много отражения жизни и вообще реализм во всем виноват - надо его ограничить, и пусть теперь видение вполне свободно играет. Самые крайние новаторы думают, что если у женщины на картине один нос - это есть рабство перед действительностью, а если два, то перед нами уже первая степень свободы. Более осторожные находят, что два носа для одной женщины пока еще роскошь, достаточно одного, но если его немного набок поставить, то догматизму будет нанесен большой удар.

А главное, Константин Макарыч, я уже вам докладывал - мы теперь часто вспоминаем уроки жизни. И так во всем мире - все рвутся из наших уроков свои выводы делать. Ну что же, делайте! Но с выводами, дедушка, не так просто, даже иногда бывает затмение, как в лесу: ходишь-ходишь, да на то же самое место и выйдешь. Вроде опять та же осина и мхом поросло.

Вот, например, западные социалисты, ну, правые, или как их теперь называют. Во второй половине пятидесятых годов все они свои программы заменили и весь тон, значит и музыку. Между прочим, достойно замечания - народ тертый, видят обстановку и не теряются. Марксизм, говорят, много вреда принес, и мы теперь от него полностью отрекаемся. Потому что если существуют законы истории, как Маркс утверждал, которые ведут к социалистическому строю жизни, то человеку с его иррациональной волей некуда податься, стенка. И без того слишком много законов стало и всякой организации. А лучше мы это дело в область чистого видения перенесем. Долой идеологию, да здравствует мифология!

Верите ли, дедушка, в журнале "Ди нойе гезельшафт" мне приходилось читать статью одного известного австрийского писателя-социалиста, его и у нас переводят. Ну, мы ему, конечно, не нравимся, западный капитализм тоже. Что остается? Давайте, пишет, сделаем академию социальных фантастов, которые будут утопии сочинять и сон золотой навевать. Одним словом, назад от научного социализма к утопическому с той, однако, существенной разницей, что прежние социалисты-утописты в свои фантазии свято верили, потому это были люди добросовестные, а здесь чистое видение - хочешь верь, хочешь не верь, которые дураки могут поверить, и мы их будем утешать и за собой поведем. А вы спрашиваете, милый дедушка, что такое мифотворчество!

Известно ли вам, старый друг, что на этом жидком топливе в наши дни большая машина работает? И стучит, и гремит, все в один перебор - современному человеку нужна новая мифология, иначе он с тоски может ноги протянуть. Дайте ему видение, способное заменить религию или по крайней мере сделать ее более современной. И другое в этом роде.

Я вовсе не хочу, Константин Макарыч, все в одну кучу валить, но, с другой стороны, не мое это дело - каждому ставить отметки по делам его. Я просто идеи разбираю и то значение, которое они могуть иметь, Занятие не столь важное, но с меня и спросу нет, А что касается идей, то они носятся в воз­духе целыми потоками в самых различных направлениях, как заряженные частицы в мировом пространстве. Кого заденут, тот и становится в данном избирательном направлении активным, и здесь такие совпадения или параллели бывают и разные удивительные резонансы и другое прочее, что никто не может ссылаться на свою неуязвимость.

Конечно, идеи часто играют роль простой бутафории, а главное - это практика, которая за ними скрывается. Так что иной раз даже в утешение себе скажешь пустые слова, стоит ли принимать их близко к сердцу? Но слов, тоже жалко! Да, слов почему-то бывает жалко, и самые даже условные перемены отзываются в сердце, будто вы потеряли живого друга. Есть удивительная связь между системой слов и ее хотя бы возможным значением в реальной жизни. Так что когда меняется только имя, а содержание давно извест­но, этот процесс тоже достаточно острый и чреватый последствиями. Вот почему мне грустно читать модное слово "мифотворчество" в трудах людей, которые "отданы приказом как марксисты".

Среди западных марксистов многие теперь критикуют нашу с вами жизнь, милый дедушка, и за эту критику большое им спасибо, она нам очень нужна. Но с выводами, уважа­емый Константин Макарыч, иногда бывает плохо, вот именно как в лесу. Если бы, например, кто-нибудь сказал: у вас, друзья, то криво, то косо, то задом наперед, а вы держитесь ближе к реальной действительности, к ее законам, как это следует из нашего мировоззрения, из ленинизма - вот это было бы похоже на правду.

Но тут, увы, другое слышится. Вы, говорят, слишком уважаете отражение действительности, а это догматизм. Вы давайте больше мифотворчества и других субъективных показателей! И пусть разные художественные видения произведут в вашем сознании тот самый беспорядок и дисгармонию современности, тогда уж музыка пойдет не та! Овес и вика будут расти прямо на асфальте. Начните с того, что эпоха возрождения есть враг номер один, а глубокое средневековье и вообще все религиозные и суеверные эпохи - эти наши бли­жайшие родственники в человеческой истории. Признайте, что кубизм в живописи есть величайшая революция, которая изменила восприятие мира человеческим глазом, и мы теперь видим иначе, чем до 1907 года. Вот какие бывают новации, милый дедушка! Неужели это еще не дошло до колхоза "Луч"? И вы до сих пор отражаете действительность? Или уже научились изменять ее, воспринимая вместо одной коровы двух?

Прочтите, милый дедушка, прочтите все написанное в книге Роже Гароди "О реализме без берегов" и в еженедельнике "Ле леттр франсез" о новых методах видения и скажите председателю Терентьичу, чтобы прочел. Кто знает - может, еще пригодится, в жизни всякое бывает. Счетоводу тоже полезно ознакомиться. Правда, об этом уже давно писали многие обыкновенные, так сказать, немарксистские авторы, которым даже не снилось, что их подержанное новаторство будет объявлено признаком революцион­ной воли, меняющей лицо этого жалкого мира. А все же познакомиться надо.

Но дело не только в эстетике. Все это, милый дедушка, псевдонимы более широких понятий. Обратите внимание, прошу вас, на тезисы видного представителя нового, младомарксистского направления - Эрнста Фишера, напечатанные в приложении к итальянскому журналу "Ринашита" / № 2 за 1965 год/. Вопрос здесь ставится шире, и проблема видения растет на наших глазах. В тезисах Фишера много верного, но то, что верно, не так уж ново, а то, что автор прибавил от себя - весьма сомнительно. Так, например, он совершенно отделяет научную истину от классовой борьбы, что по меньшей мере расходится с лучшей и совсем не догматической марксистской литературой. Существо этого вопроса я здесь разбирать не буду, потому что нас с вами, дедушка, другое интересует.

Нас интересуют в данный момент выводы из уроков. Хотите знать, что такое догма­тизм? По мнению Эрнста Фишера, это прев­ращение марксистских идей в "идеологию" и притом религиозную, для завоевания широких масс. Ну, допустим, хотя такой анализ этого явления все равно что слону дробина. Эрнст Фишер строго судит нашу с вами жизнь, милый дедушка, и я с волнением ждал, что он в конце концов скажет, как мы должны ее строить, чтобы она сияла подобно звезде, ведущей путника. Однако в части выводов автор сугубо темен. Он предлагает создавать "конкретные видения социалистического общества" и чтобы в этих "видениях" светилось больше заманчивой свободы и развития личности. Последнее мне нравится, уважаемый Констан­тин Макарыч, но почему "видение", а не что-нибудь более реальное? Я этого не понял, пока не прочел комментарии самого Эрнста Фишера в австрийском коммунистичес­ком журнале "Вег унд Циль" /1965 г., июль-август/.

Оказывается, милый дедушка, дело обсто­ит не так просто. "Марксизм, - пишет Эрнст Фишер, - объединяет науку и уто­пию, откуда некоторые интеллектуальные трудности. Известная формула - "от утопии к науке" - может запутать нас, ибо марксизм не исключает утопию, недосказуемое видение будущего, он означает снятие утопии его собственным делом и в нем самом".

Итак - поправили Энгельса, заменили приблизительно верную картину будущего "недосказуемым видением". Бывало, конечно, что коммунизм называли утопией, но это уже в ругательном смысле, а Эрнст Фишер говорит о "коммунистической утопии" с полным уважением. И чтобы вы не думали, Константин Макарыч, что он просто неосторожен в выборе слов, я должен вам сообщить удивительное известие. С точки зрения Фишера, марксизм является "научным фундаментом утопии", мало того - он заключает в себе «идеи, выходящие за пределы науки». Полнота жизни, туманность, идеал цельного человека - все это, по мнению Фишера, лежит где-то за пределами ума, в трансцендентном мире и постигается нутром, при помощи "видения", а не мыслящей головой.

Призывая на помощь все мое доброжела­тельное отношение к талантливому писателю, я ищу на дне этой фантазии реальную мысль. Если Эрнст Фишер хочет сказать, что мировоззрение марксизма не сводится к деревянным абстракциям наукообразного типа, то нам с вами, дедушка, это давно известно. Ведь мы себе, можно сказать, об эти вульгарные схемы до крови бока ободрали, так что имеем право о них судить. Но Фишер не знает или не хочет знать, что "выходящие за пределы науки", необязательные фразы о человечестве, гуманности, романтике будущего и прочих идеалах прекрасного уживаются с любым догматизмом. Взгляните на опыт жизни, перелистайте старые газеты и книги. И если теперь, во имя борьбы со старым, превратить все это краснобайство в прямую утопию, то есть внести "недоказуемое видение" в основной закон марксизма, то это будет лишь модернистское обнажение приема, а не действительный шаг вперед. По-моему, милый дедушка, что ел, что кушал - все едино, а лицемерное или открытое мифотворчество, какая разница?

Живая марксистская мысль потому и невыносима для догматической лжеортодоксии, что это не добренькая гуманная фраза об идеале, а вполне реальный, критический и научный взгляд на то, что есть, и то, что должно быть, задевающий жизненные интересы людей. Ведь большинству людей утопии не нужны - они могут насытить ими свою потребность в материальном и культурном развитии. Одно из двух: коммунизм не утопия или не надо людям морочить голову.

Поэтому мне больше нравится старая формула - "от утопии к науке", хотя я понимаю, что даже основанная на понятии исторической необходимости картина будущего может обманывать нас. Здесь еще легче ошибиться, чем при изучении текущих дел уже совершившихся процессов. Желаемое часто принимается за действительное, более отдаленное - за ближайшее. Известно, что люди революционного образа мысли склонны ошибаться в отношении сроков предсказываемых ими событий, а эти события не приходят завтра или послезавтра, как хочется это людям. Когда же они наконец приходят, потому что необходимость, если она верно понята, свое возьмет, то все это уже совершается при новых условиях и по-другому. Короче говоря, любое предвидение будущего, даже самое верное, сначала бывает абстракцией, которая должна наполниться конкретным содержанием истории.

И люди часто ошибаются, милый дедушка, даже наука не может дать им полной гарантии. Одна из возможных ошибок - готов­ность переоценивать свои силы, свою историческую среду, своих современников. Значит, чтобы верно предвидеть, нужно предвидеть и эти ошибки. Недаром классики марксизма писали о долгих муках родов нового общества, а Ленин особенно подчеркивал, что это новое общество опять-таки есть абстракция, которая воплотится в жизнь не иначе, как через целый ряд разнообразных, несовершенных конкретных попыток построить то или иное социалистическое государство.

Жаль, что оно так. И тяжело, и больно, хотелось бы полегче, поудобней, и кажется, семьдесят Марксов не могли бы предвидеть все зигзаги этого пути. Но я замечаю, милый дедушка, что вы усмехаетесь себе в бороду: "У меня нет для вас лучшей исто­рии, если эта не нравится - делайте другую. Ну, покажите, на что вы способны, сделайте хоть шаг. Это трудно? Еще бы. Труднее ничего на свете нет. А чем больше люди привыкли к известной рутине, чем больше они робеют перед ней, тем приятнее им всякие утешительные мифы и недоказуемые видения".

Эрнст Фишер говорит: "Для народов высокоразвитых капиталистических стран социализм в том осуществлении, которое он до сих пор имел, - не образец". Это звучит гордо, милый дедушка, но пусть автор поставит себя на место тех людей, которые живут, если можно так выразиться, в самых муках родов. Ну помогите им, что ли, разобраться в их собственном опыте, поддерживайте все лучшее, будьте беспощадны к своей критике, уточняйте предсказанную ранее картину будущего - у вас много возможностей. Не делайте только одного - не обращайтесь к этим людям с призывом развивать "коммунистическую утопию". Вы дарите им букет фальшивых цветов.

Ошибки и дурные дела нужно исправлять земными, реальными средствами, не превращая нашу картину будущего в "недоказуемое видение". Это было бы самым жалким выводом из уроков жизни. Такие выводы всегда считались делом религии - это она утешает людей призрачным счастьем. Однако насчет религии у Эрнста Фишера имеется своя идея.

"Итак, все-таки - веяние религии в марксизме? - спрашивает он самого себя. - Не надо расширять понятия до неопределен­ности. Если мы отождествляем религию с "океаническим чувством", с "трансцендентностью", с переходом границы еще-несуществующего, то быть "религиозным" - это сущность человека. Но постараемся держать­ся разграничительных определений. Человек, существо несовершенное, вечно незаконченное, подобен не кругу, а параболе. Он, это воплощение неразрешимого противоречия между индивидуальностью и всеобщим, нуждается в видении целого, единства, бесконечного воссоединения с самим собой. Религия переносит это состояние в потусторонний мир, марксизм - в посюсторонний, как бы ни было оно далеко от нас или недостижимо. Для религии целое как средоточение всего, есть божество а для марксизма это - человечество".

Ну вот, милый дедушка! Провели необходимое разграничение. Построили новую религию, религию без бога - человекобожие, состоящее в созерцании собственного несовершенства и в бессильной мечте о недостижимом счастье. Эрнст Фишер берет слово "религиозный" в кавычки, это значит, что он не признает старых богов различной мас­ти, а только пегого полубога в лице человечества.

Не будем, конечно, придираться к словам, не в словах дело. А дело в том, что нельзя реальные в своей исторической конкретности заботы и горести людей заслонять вечным несовершенством человеческого рода. Представьте себе врача, который в графе "диагноз болезни" напишет - человек смертен. Оно, конечно, не лишено основания, но такие сентенции более уместны в устах священника, чем врача.

Вы скажете, Константин Макарыч, что модные рассуждения о "трансцендентном" - это заигрывание с религией. В переводе с латинского слово "трансцендентный" означает "потусторонний". Эрнст Фишер, конечно, мистики не признает, он хочет верить не в потусторонее, а в посюстороннее решение противоречий жизни, хотя допускает, что такое решение недостижимо. В итоге что же у нас получается? Посюсторонность и научно обоснованное недоказуемое видение.

Занятно! Отец Никодим из ваших Кузнечиков такое, пожалуй, не выдумает. Но, по секрету скажу вам, милый дедушка, что я скорее пойду к отцу Никодиму в настоящую церковь, чем в этот прогрессивный кафешантан. А впрочем, позвольте мне остаться при нашем старом взгляде на всякое заигрывание с религией и прочее богостроительство.

Другое дело, конечно, союз с верую­щими в борьбе за общие демократические цели и отказ от грубой антирелигиозной пропаганды, похожей больше на бакунин­скую проповедь запрещения религии. Об этом пишут в коммунистических газетах на Западе, и хорошо, давно пора. Но это самой собой разумеется, и к пегому полубогу никакого отношения не имеет.

В дискуссии на страницах журнала "Вег унд Циль" Доротея Селлин уточняет Фишера. Дело не в реальных недостатках нового общества - скорее нужно провести более резкую грань между реальностью и видением вообще. Социализм есть только "общественно-экономическая организация государства", что же касается новой этики, гуманистических идей и так далее, тo все это связано с научным социализмом, но не является частью его, а является "частью видения"/1965, июнь, стр. 438/.

Итак, в лучшем случае "видение" похоже на правду сердца, которую народники и некоторые связанные с народничеством позднейшие политические партии выдвигали против холодной правды-истины. Это наш субъективный идеал, на­ше чаяние лучшего будущего. Еще раз прошу вас, уважаемый, прочтите статью и речи марксистов из "Ле леттр франсез". Они отдают объективной истине или отра­жению действительного мира область прошлого и настоящего, а будущее представляет в их глазах царство "мифотворчества". Здесь первое место принадлежит "человеческому присутствию", особенно нашей воле, которая отрицает действительность создавая другой мир, "трансцендентный" по отношению к первому.

Я, конечно, в чужие внутренние дела вмешиваться не могу, им виднее, и даже в этом частном письме считаю нужным заявить, что все это я говорю от своего только имени, в порядке обсуждения, а не на каком-нибудь уровне - высоком или низком. Я говорю просто на уровне восьмого этажа большого дома по улице Строителей, где я прописан и проживаю.

Но вы позвольте мне все же сказать, что если у нас такие выводы из уроков делать и такую теорию к делу производить, то лучше не надо. По этой теории, старой, как ваш тулуп, купленный еще при господах Живаревых, надо согреваться самовнушением, которое нам рисует воображаемый гуманистический рай, в него же человек войдет, повторяя, как пациенты профессора Куэ: "С каждым днем мне становится все лучше и лучше". Эрнст Фишер слишком легко объявляет идею мировой революции религиозной догмой, зато он дарит нам взамен мифотворчество. Про что я и говорю, милый дедушка, - точно как в лесу: "ходишь-ходишь, да на то же самое место и выйдешь. Опять осина, и мхом поросло".

В общем, подобно тому, как это было на рубеже двадцатого века, в марксистской литературе растет особое направление или несколько направлений, объединенных общей целью. Речь идет о том, чтобы создать по меньшей мере новую эстетику -она теперь модная наука, добрейший Константин Макарыч! Однако уже намечаются контуры новой теории познания и даже новой философии истории. Вы, может быть, скажете: "Не буду я все это читать, не стану я себя мучить!". И не надо. В двух словах - люди ищут путей, чтобы дополнить сухое царство необходимости и его отражения в науке более утешительным царством свободы воли и не похожего на реальный мир творчества, а иногда и чем-то напоминающим религию. На современном языке все это называется "видением".

Конечно, уважаемый Константин Макарыч, жажда нового существует. Я понимаю, что Эрнст Фишер не отвлеченную математическую задачу решает. Ему приходится иметь дело с людьми, и этим людям нельзя приказать - думай так или иначе. Их жажду нужно утолить, между тем неясных вопросов много. Однако не по душе мне это духовидение, милый дедушка! Таким зельем жажду не утолишь - еще больше пить хочется. Дайте что-нибудь более реальное, не "трансцендентное"...

К счастью, в Париже и Вене не все марксисты стоят за мифотворчество, так что можно не соглашаться с этой теорией без малейшего хотя бы желания пересилить ветер с Запада ветром с Востока, а просто не желая быть флюгером, ко всякому дуновению чувствительным. Я никого учить не собираюсь и в этом отношении согласен с мудрым Конфуцием - если хочешь навести порядок во всей поднебесной, наведи сначала порядок в собственном доме, а прежде, чем наводить порядок в собственном доме, наведи сначала порядок в самом себе. Вот этим я и занимаюсь, милый дедушка, поскольку меня, естественно, больше всего интересуют наши с вами дела, а прочее здесь только экран, на который они независимо от моей воли проецируются. И тут я думаю следующее - послушайте, хотя это не ново.

Чем больше гибкости требует обстановка, чем более сложные копромиссы приходится заключать, чтобы не оторваться от массы людей, способных верить в бога, или в летающие блюдца, или в кубизм, тем более важно сохранить ясность революционной теории, раз­вивая ее собственные неисчерпаемые возможности, без дешевых заимствований из посторонних источников, без эклектизма. Остаться самим собой среди меняющегося мира не так плохо, милый дедушка, - об этом можно только мечтать. И пусть меня за такие мечтания А.Дымшиц ругает консерватором, тем лучше. Если я консерватор насчет клас­сической марксистской традиции, мне эту брань приятно слышать.

Так выглядит, милый дедушка, движение частиц в ансамбле. Впрочем, А.Дымшиц останется у нас на первом плане - он сам вызвался, так пусть летит, как меченый атом, а мы посмотрим, что из этого выйдет.

Нельзя слишком увлекаться мифотворчеством, пишет двужущаяся эстетика в своем директивном стиле, но не следует и отрекаться от мифотворчества, если не хочешь быть догматиком: "Скажем сразу - только догмати­ки /подобно приснопамятным педологам с их угрюмой борьбой против "антропоморфизма" сказки, легенды, мифа/ могут отрицать возможности обращения к мифам, их переработки и переосмысления в искусстве социалистического реализма. Но так же сразу и так же определенно хочется сказать, что не мифотворчество составляет и составит "столбовую дорогу" социалистического искусства /"Вопросы литературы" № 2,1965, стр. 119/.

А, милый дедушка, сделайте божецкую милость, возьмите меня к себе в деревню, потому что нету моей возможности все это читать, просто смерть одна...

Между прочим, стою я недавно у стенда, изучаю газеты, дышу чистым воздухом. Подходит парень или, допустим, мужчина лет тридцати. Оброс щетиной, не пьян, но водкою разит. Спрашивает меня:

- Молодой человек, вы здешний?

- Ну, здешний. А вам что, папаша, надо?

- Дайте десять копеек.

- В другой раз обязательно дам. Сегодня у меня нет.

- А нет, так нет. Гуд бай - и все!

Вот замечательный образец логики, напоминающий рассуждения А.Дымшица. Вы здешний или нездешний - таков вопрос. А.Дымшиц сразу понял, в чем дело. Он лезет в карман и дает десять копеек. С точки зрения практической верно сообразил, ничего не скажешь - лучше по-хорошему отделаться. Но здесь логика нужна, люди теорией занимаются или по крайней мере делают вид, что она их интересует. При чем тут ваши десять копеек? Разве в международной полемике речь идет о мифологических сюжетах?

Речь идет об основных понятиях эстетики и теории познания. Вот, например, является ли искусство при всех его прозрениях будущего зеркалом действительности или оно выходит на свет из глубины творческой воли субъекта и образы художника не истина в неповторимом явлении, а мифотворчество, то есть полезная, возбуждающая ложь, нуж­ная для того, чтобы опьянить себя и других во имя лучшей общественной цели. Ибо сторонники мифотворчества всячески подчеркивают значение воли в борьбе, трудовой активности, изменения мира и заранее обвиняют всех, кто не согласен с их теорией, в бездейственном, метафизическом материализме. Надо понимать, что женщина с двумя носами, написанная известным парижским художником, есть образец революционного и трудового видения, а кто сомневается в этом - тот метафизик.

Я не буду досаждать вам разбором новой эстетики, тем более что новизна ее весьма относительна, - как-нибудь в другой раз поговорим. Но вы понимаете, что вопрос о мифах и сказках здесь ни при чем. Во-первых, где же, в каких отдаленных землях те мохнатые догматики водятся, которым мифология не показана? У нас по крайней мере никто не запрещал пользоваться сказками и даже их заново сочинять. Сказки и мифы не всегда были в почете, а что касается их литературного употребления, то, право, не знаю, чего тебе надобно, старче? Достаточно вспомнить сказку "Девушка и Смерть", которая считалась выше "Фауста" Гете. Были также разные бутафорские легенды и народные сказания - их же сам А.Дымшиц научному иссле­дованию подвергал.

Если из-за "педологов" сыр-бор загорелся, так это смешно. Во-первых, педологи по мановению волшебной палочки исчезли в середине тридцатых годов. А, во-вторых, педологи сами были крайние новаторы - смесь американской психологии с "пролетарской культурой". Можно, конечно, их догматиками называть, я согласен, но тогда уже все ориентиры на местности будут другие.

Еще более удивительно, что движущаяся эстетика признает мифотворчество если не столбовой, то все же проезжей дорогой социалистического искусства... Зачем же тогда бутафорскую полемику разводить, лучше прямо руки вверх поднимать!

Позвольте, милый дедушка, все-таки пояснить, в чем тут дело.

Я знаю, вы бывали на транспорте. В наше время все на колесах, а вам довелось немало поездить, как говорится, с конца в конец. У вас две внучки, самые младшие, одна в Минеральных Водах живет и от своего мужа имеет себе хорошую биографию, другая директором ресторана в Хабаровске и тоже свою материальность получает. Время от времени вам приходится их навещать - медку своего привезти, крупы гречневой, разобрать, если бывают, ссоры и воспитание детей.

Значит, вы на железной дороге не нови­чок, даже в самолетах летали. Вам приходилось видеть ящики, такие аккуратные, со всякой кладью, и на них надпись: "Не кантовать!" А для того, чтобы это было понятно всему человечеству, обычно рисуют еще на ящике рюмку емкостью вверх.

В нашем мышлении, Константин Макарыч, правило "не кантовать!" тоже большое применение имеет. Некоторые очень важные истины кантовать нельзя, а то выйдет поломка и потом бывают претензии. Можно даже сказать, что в этом правиле все счастье и несчастье человека содержатся. Потому что все проходит - и любовь и зубная боль, а кантовать нельзя. Эх, кабы Волга-матушка вспять побежала! Люди жалеют об этом, хотя сами они спешат всегда в одну сторону, не глядя вокруг. Нельзя дважды пережить одно и то же мгновение, нельзя дважды исчерпать одну и ту же порцию энергии, и это печально. Говорят, умирает наша вселенная, растворяется в полном бессилии, и всякий разумный голос в конце концов тонет в бессмысленном шуме.

Но, может быть, это не так страшно, милый дедушка. Когда это еще будет, зачем сейчас панику поднимать? И потом - если бы можно было два раза одну и ту же чарку выпить, то все законы сохранения естества пошли бы наперелом, и был бы полный беспорядок повсюду, бессмыслица и сплошной шум. Словом, одно другое поддерживает, и что-то разумное в мире все-таки есть, только человеку неудобно, и потому он все рвется кантовать.

Однако оставим высокую философию. К чему я это говорю? А вот к чему. Мифы, легенды, сказки первобытных народов содер­жат в себе глубокие истины, и нам это даже виднее, чем современникам "Илиады" или вороньего эпоса Северной Азии. Хорошо сказал поэт Баратынский:

Предрассудок! он обломок

Давней правды...

Если кто-нибудь относится к этой исто­рической ограниченности высокомерно, то есть хочет рассудок от предрассудка китайской стеной отделить, его самого можно отнести к цивилизованным дикарям. Однако, милый дедушка, кантовать нельзя! Великие исторические предрассудки - тоже ступени развития человеческого сознания, но это не значит, что между тем и другим можно поставить знак равенства - и гуд бай! Нет, сказка есть истина в фантастической форме, но истина - это не сказка. На всяком подобном уравнении написано: "Не кантовать!".

В том и заключается сущность современ­ного спора. Теория мифотворчества превращает объективную истину в сказку, продиктованную сильной волей творческой личности, а для того, чтобы этот вывод легче вошел в человеческий ум, существует нейтральная категория "видения", стоящего по ту сторону истины и заблуждения. Каждая эпоха, каждая общественная группа или отдельная личность имеет свою сказку, свое особое видение, которому простое отражение мира несет пассивный материал. Но руководство, так сказать, принадлежит именно видению, оно вне критики и не обязано отвечать перед тем, что есть. Сказана сказка - и можете исполнять!

Говорят, что отражение реального мира но в силах объяснить художественное творчество, потому что в последнем бывает фантазия, то есть сказочные миры и женщины с двумя носами. Можно понять, что художник тем больше в своей тарелке, чем дальше от реальности. По мнению лучших авторитетов новой школы, реализм, как он развился, начиная с эпохи Возрождения до девятнадцатого века, - только одно из возможных видений мира, и притом далеко не лучшее. Глубокое средневековье, например, гораздо выше. Вот в науке другое дело. Ее пока, до последующих распоряжений, оставили за объектив­ной истиной.

Однако, милый дедушка, все это смеху подобно. Во-первых, если теория отражения не может объяснить человеческое сознание во вcex его отношениях к действительности, в том числе и эстетических, то долой ее! Потерпев фиаско в области искусства, она уже не в силах восстановить свою репутацию, и надо ее заменить другой теорией. Принцип должен быть один, все остальное - множественный разговор в неопределенном наклонении, как говорит одна забавная особа у Лескова. В критике материализма нет ничего нового, но здесь лучше иметь дело с теми, кто рубит напрямик, без дипломатичес­кого урегулирования, ибо в теории это ни к чему не ведет.

Во-вторых, если сказка может иметь реальное содержание, то, с другой стороны, искусство, создающее полную иллюзию реальности, тоже сказка, только без волшебников. Да, все это сказка - вся мировая литература от первобытных легенд о вороне до романов, построенных на документах и материалах. Даже Золя, изучавший статистику и медицину, писал сказки, и его романы, может быть, более сказка, чем волшебные истории в духе Андерсена. Потому что Андерсен вам прямо даст понять, что в действительном мире принцесса не станет целоваться с грязным свинопасом, а это только сказка, в которой выражена общая мысль. Что же касается Золя, то он хочет создать видимость реального мира во всех его внешних признаках - значит, он как бы обманывает вас, рассказывая вам сказки, чего не делает Андерсен.

Эта штука, милый дедушка, называется тождеством противоположностей. Но, при большом их тождестве, остается все же не-большой дифференциал, некая щель, через которую все в мире происходит и бывает разница между хорошим и плохим. Так и здесь. Поскольку теперь в моде богословские авторитеты, я позволю себе сослаться на блаженного Августина. Художник, изобразивший лошадь, не лжет, ибо он никому не выдавал свое изображение за настоящую лошадь. Похоже или непохоже - все равно это искус­ство, условность, сказка. А вот ересь манихеев есть ложь, ибо она выдает за истину наваждение диавольское.

В этом церковном споре наше дело, слава богу, сторона, но пример неплох. Одно дело сказка-истина, то есть искусство, и совсем другое дело истина-сказка, то есть ложь, которая только выдается за истину, Лживые сказки бывают и в науке, и в поли­тике, они могут быть и в искусстве. Ведь ложное искусство не редкость. Каким путем проникает в человеческое творчество этот ложный элемент - через ворота мнимого правдоподобия или через дыру в заборе, именуемую условностью, - это уже другой вопрос, в данном отношении менее важный. С другой стороны, следует ли художник пу­тем Андерсена или путем Золя - все равно, лишь бы он рассказывал сказки-истины без вранья. Именно здесь проходит самый значительный, самый резкий /насколько это возможно в человеческих делах/водораздел. И вот почему можно сказать, что между сказкой-истиной и сказкой-ложью разница неизмеримо более серьезная, чем между искусством и наукой.

Так думал Белинский, утверждая, что содержание всех форм духовного творчества одно и то же - реальная действительность. Лишь на этой почве можно говорить о своеобразии искусства, потому что эта его особая жизнь имеет свою опору в сердце самой действительности, как не раз объясняли умнейшие люди мира. Ну, а если сущность искусства в мифотворчестве, как нам хотят теперь доказать, то никакого своеобразия нет и не будет. Мифы хороши, когда в них есть поэзия, но нельзя сказать, что поэзия существует везде, где есть миф. Не забудьте о рюмке емкостью вверх!

Существуют мифы, бедные поэзией, созданные, например, догматическим богословием, мифы изуверские, жестокие, в которых предрассудок полностью торжествует над давней правдой, И есть, например, "миф двадцатого века", "миф расы и почвы", то есть большая ложь, которой широко пользовалась самая черная социальная демагогия в своих реакционных целях. Вы уверены в том, что все это уже исчерпало себя? Нет, милый дедушка, нельзя забывать, что мифотворчество - одна из самых грязных страниц современной идеологии и политики.

Одним словом, мифы сочиняют не только поэты, когда же они берутся за это занятие, нужно еще посмотреть, имеется ли в их созданиях красота и правда жизни. "Сказка ложь, да в ней намек, добру молодцу урок". Если этот элемент присутствует, то все хорошо. Потому что главный вопрос остается, а кантовать нельзя.

У меня пока все. Извините, больше пи­сать не могу - если будет слишком длинно, никто не поверит, что я писал на деревню дедушке. И у вас в районе может быть разговор: "Зачем старику идут толстые письма, из какой редакции?" Так что не будем смущать добрых людей.

А еще мне говорят, что это письмо не дойдет, потому что адрес слишком условный - чей дедушка, где проживает, в какой местности? Может быть в горах Абхазии, потому что ему должно быть не меньше ста лет.

Но я верю в нашу советскую почту. Мы теперь, слава богу, живем не в те проклятые времена, когда письма вынимались из ящиков и развозились по всей земле на почтовых тройках с пьяными ямщиками и звонкими колокольцами. Дойдет мое письмо, небось дойдет!

А я живу хорошо, не беспокойтесь. Хожу на службу, в свободное время повышаю свой моральный и политический уровень, читаю собрания сочинений известных писателей и художественную литературу.

С уважением и наилучшими пожеланиями к вам. Будьте здоровы.

Жду ответа, как соловей лета!


Оглавление

Следующая глава