МИХАИЛ ЛИФШИЦ

За несколько недель до своей кончины, летом 1983 года, Михаил Александрович Лифшиц делал наброски к статье о нэпе, Ленине и "реальной политике". К кому он обращался, на что надеялся - этот, как его называли, "последний", или, еще хлеще, по Солженицыну, "ископаемый", марксист?

Пробужденный к сознательной жизни Октябрьской революцией, Лифшиц не был, по его собственным словам, "хорошим мальчиком, как Сид в известной повести Марка Твена, и не тянулся к сахарнице тети Полли". Духовный лидер литературно-философского "течения" ЗО-х (наиболее известный на Западе представитель этого "течения" -Д.Лукач), осужденного постановлением ЦК ВКП(б) 1940 года, он на долгие годы был выброшен из литературной жизни. Да и в "оттепель" Мих.Лифшицу пришлось несладко. В 1954 году чиновники, при молчании общественности, расправились с ним за публикацию в "Новом мире" "Дневника Мариэтты Шагинян" - статьи, в которой дан лучший, на мой взгляд, анализ мифотворческой интеллигенции с ее неумеренным, показным энтузиазмом и внутренним равнодушием к делу, с ее стремлением к "унижению прошлого ради настоящего и будущего". Затем был короткий период популярности его памфлетов в том же "Новом мире" А.Твардовского. Но в конце 60- х после статьи "Почему я не модернист?" имя Лифшица стало одиозным. Либералы уподобили его автору романа "Тля", известному своим черносотенным настроением. "Можете себе представить, что я не обращаю внимания на всю эту возню, - замечал Лифшиц в частном письме. - Ни к той, ни к другой стороне присоединяться не хочу... Избежать таких сложных положений не может никто, стоящий за веру своей молодости, за ленинизм, и не от нас это зависит. Думаю, однако, что брешь в этом сговоре двух сил, двух церквей, я пробил и вижу уже небольшие плоды у части молодых умов..." Молодые умы - это, прежде всего, известный советский философ Э.Ильенков, заново открывший для себя некоторые важнейшие идеи "течения" ЗО-х годов.

О Мих.Лифшице властвующие либералы предпочли просто забыть. А если не молчали, то опускались, скажем так, до заведомой неправды. Как А.Гулыга в журнале "Литературная учеба". Как Г.Померанц в "Знамени". Как А.Солженицын в своем "Теленке" - в ответ на внутренние рецензии Мих.Лифшица, написанные по просьбе А.Твардовского и немало способствовавшие публикации рассказа "Один день Ивана Денисовича". Но теперь, слава богу, рецензии Лифшица опубликованы, и читатель может судить сам. Но где этот читатель - его нет. И идеи никакой нет. Даже Толстого и Достоевского нет для современной элиты (которую Лифшиц, однако, считал не элитой, а духовной наследницей старого хамства 30-х годов). По части обскурантизма мы догнати и перегнали все контрре-волюции истории, но вот что касается идей... А.Солженицын не в счет: он выдающийся писатель причудливой волею соцреализма, а когда заговорил собственным языком, то стал, по словам Лифшица, ничтожен. Даже либеральные литературные критики с недоумением взирают на невыносимо скучное "Красное колесо" и вопрошают: когда же, черт возьми, оно перестанет крутиться?

Чем дальше развивалось "советское" государство, тем более одиноким становился Мих.Лифшиц, может быть, единственный, кто смог понять не букву, а дух философии и практики Ленина. Если сталинский бюрократ видел в нем "классово чуждого" интеллектуала, то партийный либерал-западник позднебрежневской эпохи уже откровенно ненавидел Лифшица именно за то, в чем он истинно был повинен - за ленинизм. Стоит ли удивляться, что ныне, когда исполняется 90 лет со дня рождения мыслителя, встречу с которым Д.Лукач назвал одной из главных неожиданных удач своей жизни, "элитарная" интеллигенция и слышать ничего не желает о Лифшице. Работы из богатейшего в теоретическом отношении архива философа публиковались в последние годы на средства его вдовы, а после ее кончины - детей.

Между тем проблемы, волновавшие Лифшица, его поиски ответов на них именно в наши дни, когда стали реальными все "обратные общие места" старого в новой форме, могут немало сказать непредвзятому уму. "Реализм в политике - это понятие, имеющее два противоположных значения, - констатирует философ в своих заметках 1983 года, - Буржуазная печать понимает под именем "реальной политики" стремление достигнуть политической мощи внутри страны и за рубежом без всякого отношения к обществен-
ному содержанию дела и без стеснений с точки зрения морали и совести. Термин "реальная политика", Realpolitik, вошел в употребление после книги фон Рохау (1853 г.) и с тех пор служит обычным штампом для обозначения определенной тенденции в среде имущих классов, а именно - их отречения от идеала общественной справедливости, который прежде ценило по крайней мере на словах.

Это враждебное революции, доступное обывательскому рассудку, с его хитростью дикаря и способностью приспосабливаться, житейское понимание реализма (...) в духе Бисмарка, французского министра-социалиста Мильерана и прочих актеров этого жанра, иногда довольно значительных. Им приписывается много уроков практического, делового, лишенного всяких иллюзий подхода к сложным узлам национальной и мировой политики. Иногда этого бывает достаточно, иногда трезвость силы, готовой к умному компромиссу, есть то, что нужно в данный момент историческому движению. Но классам и партиям, руководящимся расчетами буржуазной "реальной политики", часто не хватает именно реализма. Среди их правящей элиты много утопистов реакции. Их обманывают абстрактные расчеты, формально правильные, но по существу иллюзорные, ведущие к обратному результату, катастрофе.

Один английский дипломат времен подъема немецкого милитаризма 1914 года, лорд Даберкон, остроумно сказал: "Немцы погибнут от чрезмерного доверия к специалистам". Как-то поздней осенью 1941 года, в степи на севере Украины я подобрал немецкую газету - вокруг виднелись следы недавнего пребывания немецкой части: пустые бутылки, пакеты от мармелада. Газета оказалась эссенской National Zeitung (орган Геринга). Всю первую полосу ее занимала передовая статья под громким названием "Почему Наполеон должен был потерпеть поражение в России?". Аргумент передовицы состоял в том, что для прокормления французской армии необходимо было иметь каждый день столько-то тележек с продовольствием, между тем при растянутых коммуникациях такой обоз сам не мог прокормить себя, вот почему затея Наполеона лопнула. Мы же, продолжал автор передовой статьи, опираясь на нашу автодорожную организацию, организацию Тогда, можем не бояться судьбы французского завоевателя. Глупейший образец мнимого реализма, основанного на формальных расчетах, которыми обманывались и обманывали своих солдат гитлеровские политики! Осенью 1941 года самое время было вспомнить Наполеона - вдали на разбитом украинском шляхе горела немецкая машина".

Копирование "социалистическим" государством буржуазной "реальной политики" привело этот странный социализм в конце концов к краху. А что перестройка? Она началась с обращения к чувствам народной справедливости и человеческого достоинства. Партийно-элитарный либерализм предстал в демократическом образе. Обличители брежневского застоя воскрешали "подлинного" Ленина, творца нэпа. Газеты и журналы звали к свержению бюрократии и народовластию. Благородное негодование якобы революционного и якобы демократа (вспомним, например, статьи и проповеди Г.Попова) входило необходимой составной частью в "реальную политику" нового типа. И потому, может быть, самое важное, что должна была сделать демократия в самом начале перестройки - раскрыть действительное содержание этой политики.

Либералам-перестроечникам удалось уверить уставший народ в том, что их расчеты верны. Основная идея радикальных экономических программ - от Явлинского до Гайдара - производила впечатление разумной: открываются ворота во внешний мир, и в конкуренции молодого отечественного капитала с западным формируется новая, жизнеспособная промышленость. Но кто открывает эту дверь, под чьим контролем осуществляются реформы? Как бы само собой подразумевалось, что это будут силы демократические. Правда, скоро выяснилось, что наша властвующая демократия - это перестраивающаяся на новый либеральный лад номенклатура в союзе с "теневым капиталом". Ну так что же, доказывали не худшие интеллигенты, такие, например, как Д.Фурман, пусть уж лучше будут партократы новой формации, западники, если нет ничего иного, если демократия не созрела.

Начиная с 60-х годов, Мих.Лифшиц пытался убедить так называемую демократическую общественность в том, что доверять либералам из ЦК КПСС нельзя, ибо их новая идеология - как модернизм в искусстве - изнанка старого, к тому же еще более опасная по причине своей привлекательности для слабых умов. В одном из неопубликованных памфлетов Лифшица "Разговор с чертом" главным персонажем является некий Гвоздилин, в прошлом рьяный сталинист, который теперь "расширяет марксизм до Бердяева включительно, клянется Пикассо и, самое главное, преследует узкие души, неспособные вместить всю широту современности". Ныне Бердяев усилиями Гвоздилина окончательно и, кажется, бесповоротно вытеснил марксизм -к удовольствию большой части интеллигенции, запамятовшей, однако, кто такой Гвоздилин. А ведь он - снова под боком, снова заправляет всеми делами и готовит общество к новым превращениям. Памфлет закачивается словами: "Приходит черт в образе черносотенца".

А приходит он тогда, когда у общества уже нет против него противоядия. Где вчерашний либерал ищет спасения? Один (как В.Лукин) призывает на помощь тень генерала Корнилова, другой (как Ф.Бурлацкий) умоляет Ельцина стать настоящим русским патриотом-державником. Рекламируемые "антифашистские фронты" удивительно напоминают описанные Б.Можаевым колхозные собрания "в защиту Манолиса Глезоса".

Возможна ли альтернатива щедринскому "чумазому", приобретшему сегодня почти светский лоск и образование, но оставшемуся прежним по сути?

"Старое и новое (капитализм и социализм), смешение того и другого, конкретное слияние в разных формах" - эту сторону дела выделяет Лифшиц в подготовительных набросках к ненаписанной статье 1983 года. "Смешение того и другого", конвергенция социализма и капитализма, -тема А.Сахарова. Конвергенцией был и ленинский нэп. Однако конкретное слияние противоположностей возможно в принципильно разных формах и потому оборачивается либо симфонией, либо какофонией. "Нам необходим блок или союз пролетарского государства с государственным капитализмом против мелкобуржуазной стихии", - цитирует Лифшиц Ленина и задается вопросом: - "Исчерпаны ли уже эти задачи, если смотреть не на внешность, а на существо? Исчерпаны ли уже эти возможности, если взять международные масштабы, отношение к иностранному капиталу?". Как известно, Ленину не удался намечавшийся им союз с западным капиталом против отечественного мародера ("чумазого" партийного функционера и лавочника), в том числе и потому, что Запад в целом не принял сделанных ему предложений. Запад в результате несет свою часть ответственности за сталинскую форму индустриализации, за победу охотнорядца в обличий несгибаемого марксиста, что, в свою очередь, дало шанс фашизму в Европе. Может ли этот урок его чему-нибудь научить? Пока признаков понимания не видно, но вообще отрицать возможности сознательного, а не узкопрагматического отношения к делу нельзя и у представителей крупного капитала - пример тому Кейнс и Рузвельт.

Во всяком случае, свою часть дороги мы должны пройти самостоятельно. Сила гвоздилиных - в объективности контрреволюции, которую Россия должна пережить. Традиционные буржуазные контрреволюции были во многих отношениях прогрессивны. "Точнее, - пишет Лифшиц, - было бы назвать их узурпациями, потому что они присваивали себе то, что делали революции". Классические котрреволюции развивали в иной форме то ценное, что не успела или не смогла сделать революция. Но наша сегодняшняя контрреволюция не способна быть узурпацией Октября, она только его абстрактное отрицание и потому реанимирует самое худшее, что было в советской послеоктябрьской истории: власть хама. Напротив, именно Запад до известной степени усвоил положительное содержание российской революции, благодаря чему капитализму удалось в последние десятилетия справиться с самыми свирепыми кризисами. Отечественные же узурпаторы пока превратили национальное достояние страны в большие частные деньги. Но способны ли они сделать эти деньги современным высокопроизводительным капиталом?

"России нужен хлыст," - писал в 1934 году Н.Устрялов, убеждая в необходимости соединения сталинизма с фашизмом для успеха индустриализации России. Неужели и сегодняшний опыт реформ не родит ничего, кроме этого угрюмбурчеевского откровения?

"Буржуазная "реальная политика" есть заговор против народов, и, как всякий заговор, она носит абстрактный, деланный характер, - писал Лифшиц. - Но в отличие от политики, идеализирующей жизнь, абстрактная воля отрекается здесь от выбора лучшего пути, принимая мир как он есть и выбирая только внешние средства для достижения узкой классовой цели. Если такая "реальная политика" обращается к сердцам людей, то лишь для того, чтобы воспользоваться разочарованием масс, отливом революционной волны вследствие неустранимых общественных условий или отсутствия способного к действию субъективного фактора. Поэтому буржуазная "реальная политика" всегда имеет фатальный оттенок. Она выигрывает, если ей удается доказать, что выбора нет и примирение с фактической ситуацией является роковой необходимостью. Примером подобного реализма является истолкование гегелевской идеи мощного государства, Machtstaat, присяжным хвалителем империи Гогенцоллернов - Тройчке.

Напротив, реализм в ленинском смысле извлекает из сложного клубка обстоятельств истинное содержание дела - его неотразимую растущую внутреннюю тенденцию, которая иногда выступает с обратным знаком, но дает себя знать даже в поражениях. Назревшая реальная потребность ищет и обязательно находит себе выход, не обязательно в фатальных формах, за счет интересов большинства, ибо лучшая, оптимальная версия развивающихся событий существует, выбор в известных пределах не исключен, хотя, разумеется, и не обеспечен самим ходом вещей. С удивительной последовательностью Ленин рассматривал каждый выбор политического решения как урок в общей школе революционного воспитания масс, урок, подлежащий самому конкретному анализу и полному усвоению его сознанием народных масс, а если так сложится ход истории, то и повторению".

Народ не готов к демократии? Предположим, что это так. Но следует ли из вашего утвержения, что еще не созревших для развитой демократии людей нужно заталкивать в черносотенство? К тому же "низы" на самом деле гораздо демократичнее современных политологов. По недавнему опросу общественного мнения большинство народа высказалось за свободу слова, но против той "критики" Маркса и Ленина, что развернулась в "большой" печати. Значит, народ понимает разницу между интеллектуальной свободой и очередной идеологической кампанией, разницу, которую всеми силами стремятся затушевать современные идеологи.

Либерал делает вид, будто бы ему неведомо, что опорой всех бонапартистских режимов "сильной руки" был контрреволюционный люмпен. Лифшиц не звал Русь к топору (как, впрочем, и Чернышевский). Он не шельмовал, а критиковал революцию, чтобы избежать последствий либеральных псевдореформ - черносотенной катастрофы. Размышляя о природе сатанизма и видя в нем серьезнейшую проблему цивилизации, Лифшиц пояснял: "Это дрянная форма подъема снизу как в обществе, так и в душе отдельного человека". Бесовство в революциях -реакция загнанного в угол народа. Вся копеечная мудрость "независимых экспертов", этих "объясняющих господ", состоит как раз в том, что по сути выбора нет и надо примириться с фатальной необходимостью власти воров, которая, мол, лучше власти убийц. А теперь, когда ясно, что власть воров неизбежно перерастает во власть убийц, что мы слышим из их уст?

Крикливо-рекламная, якобы критическая и даже суперкритическая, "не жалеющая и отца" журналистика -это тоже способ оглушения сознания. Для превращения толпы в народ требуется совершенно другое, а именно, чтобы "уроки, преподнесенные самой жизнью, ее нелегкой рукой, не пропали даром, были поняты и переварены самой широкой массой трудящихся". Из каждого слова, произнесенного Лениным, "особенно в послеоктябрьский период, -пишет Лифшиц - светится глубокая вера в то, что это возможно, что ум миллионов незримой нитью связан с внутренним содержанием событий и должен по-своему сомкнуться с ним, чтобы победить".

Победить? Нет, этого допустить нельзя нигде и никогда. Проиграла одна "церковь" - пусть лучше власть перейдет к другой. Так достигается почти стопроцентый результат, при непременном условии, чтобы смысл Карабаха, августа 91-го и октября 93-го, Чечни, шахтерского (обманутого) движения, как и других многочисленных провокаций против народа остался непонятым, утопленным в сенсациях "тайн Мадридского двора". Конечно, "усвоение диалектической конкретности общего хода жизни" - дело крайне сложное, это наука, и она давно уже утрачена. Но почему не сделаны азбучные для демократии шаги? Почему демократическая(?!) власть в лице того же Гайдара помогала Гвоздилину дурачить публику - этому мародеру, вещающему о проснувшемся милосердии в его израненной большевизмом душе? Почему при современной свободе слова шахтеры не получили часа на телевидении, которого они требовали еще при Горбачеве? Все возможно -кроме одного: обретения собственного голоса самими массами. "Реалистическая" тактика!

Она основана "на точных, но очень плохих расчетах. Чего-то, - замечал Лифшиц в своих записях 1983 года, -они не учитывают. Это недоступное ограниченному рассудку буржуазной "реальной политики", политике силы, неуловимое нечто есть само содержание дела..., часто превращающее силу в слабость и обратно. Греки называли этот удивительный закон "энантиодромией", превращением противоположностей. Наш век полон такими превращениями..."

В наш век самые популярные и независимые умы Запада предвещают тотальное и окончательное поражение Разума - так определяет современную ситуацию Ю.Хабермас. Надежда на Освобождение, пробужденная Французской революцией, пала вместе с поражением Октябрьской, заключает свой диагноз времени немецкий мыслитель.

Делая наброски к плану своей главной, так и не рожденной философской книги, Лифшиц писал: "Моя задача доказать, что но только вульгарный марксизм, но и похваляющаяся своим "метафизическим духом" философия и теологическое мышление современной буржуазной интеллигенции впадает в грех релятивизма и утилитаризма, что даже религиозное мышление неспособно открыть человеку его безусловный интерес, его идеальное содержание, его бескорыстный порыв к бесконечности". Идельное реально не в трансцендентном, а в нашем земном мире - такова одна из главных идей теории отражения Ленина, идей умного материализма, по убеждению Мих.Лифшица. Но он же писал, что вес идеальное, повинуясь неумолимой судьбе, превращается в свою противоположность. Рукописи не горят, утверждаете вы? В известном смысле булгаковский афоризм верен, и все же неоправданно оптимистична эта надежда. Не только рукописи, цивилизации бесследно исчезали в песках истории, да и человечество неизбежно когда-нибудь сгорит. Что же из этого следует: слепая вера в Бога, неведомую и непонятную нам силу?

"Страх смерти у всего живого, - читаем в тех же набросках. - Страх перед чем? Великое и, если угодно, космическое в этом страхе. Он -естественный, бесстрашие - это болезнь, патология. Ибо жизнь это не только величайшая драгоценность, но и особая форма организации материи, которая не может не "бояться" распада, не протестовать против него, не отвергать истинное царство ужаса - мир мертвый, механический.

Л почему же так достойно уважения мужество ? Мужество есть что-то более широкое, чем жизнь в живом. Более широкое, чем жизнь в ее ограниченном in giro моменте. Это начало объективной жизни, разлитой во всем. Конечно, жизни in giro она доступна лишь в щелочку, дифференциально. Но мужество как и другие добродетели - это нечто, аналогичное объективному отражению внешнего мира в отличие от суггестивного выражения. Выход за пределы субъекта (хотя это тоже может быть патологией), Аристотелева "середина" как основа добродетели... Оптимизм - то мужество, которое опирается на естественный порыв жизни".

В совершенно безнадежных обстоятельствах, как в эпоху распада Римской империи, как в бессмысленной мировой бойне начала нашего века, народы находили более широкую опору, чем благоденствие отдельного индивида или общественного организма. И эта интернациональная опора питала мужество сопротивления. Так на иссушенной, выжженной почве рождался "естественный порыв жизни" первоначального христианства, энтузиазм французской и российской революций. И если человечеству не суждено погибнуть в ближайшее время, то ему не остается ничего иного, как созидание нового мирового принципа.

Таков был символ веры Мих.Лифшица: знание, основанное на более всеобщей и реальной силе, чем гипотетический Бог - идеальном начале бытия, дремлющем в позднекапиталистическом мире "механического окостенения" (М.Вебер) до поры до времени....

(фрагменты из неопубликованных рукописей приведены с разрешения наследников М.А. Лифшица)

Виктор Арсланов

Альтернативы, 1995, № 4

На главную Мих.Лифшиц Материалы